Гришковец готов беседовать сам с собой?

МАРИЯ: Гришковец умеет очень трогательно рассказывать о самых обычных вещах.

Мария:

- Евгений Гришковец - моя давняя привязанность. И, судя по всему, очень прочная. Я к современным писателям вообще отношусь с большим недоверием и крайне редко читаю книги, на которых висит табличка «Лидер продаж», но вот в Гришковца влюбилась сразу. Никогда не думала, что так просто и трогательно можно рассказывать о самых разных вещах. В общем, пользуюсь случаем, чтобы сказать спасибо каналу СТС за этот чудный подарок. Теперь я могу не только его читать, но еще и слушать. Он, кстати, безумно обаятельный...

Валентина:

- Я увидела Гришковца лет шесть назад в спектакле «Как я съел собаку». Ошеломляющее было впечатление: и от искренности, и от какой-то общности в воспоминаниях о детстве, от точно подмеченных деталей в рассказе. Он еще не мелькал по телевизору, и вся Москва тогда набилась в театр, приведенная сигналами «сарафанного радио», - мол, есть такой парень.

А потом случился «гришковецкий бум», и худшее, что могло произойти с «таким парнем», произошло: он получил ежедневный эфир на телевидении. Теперь Гришковцу по долгу службы надо что-то вспоминать или подмечать. И, мне кажется, сейчас он выступает так часто, что у него не остается времени ни вспомнить, ни подметить.

Мария:

- Ну, я думаю, что многое из того, что Гришковец сейчас рассказывает зрителям, он уже давным-давно подметил. И записал впечатления в свой блокнот. У его историй же нет «срока хранения». Темы «Как здорово носить шляпы», «Когда сосед храпит», «Выпускные балы», «Прекрасный город Питер» - это ведь вечное и всех волнует. И думать об этом люди могут и в пять лет, и в пятнадцать, и в пятьдесят.

Валентина:

- Угу. Но после выпусков этак десяти ты перестаешь видеть отличия между темой про шляпы и про храпящего соседа. Я ловлю себя на том, что программа «Настроение» как-то неправильно называется. Настроение разным бывает - хорошим, плохим. То анекдот хочется рассказать, то в жилетку поплакаться. То видом из окна полюбоваться, то потанцевать. А может, даже наорать на кого-нибудь. А Гришковец стоит и бубнит, всегда одинаково. И иногда представляется страшная картина: камера уже выключена, но Гришковец остается в студии, продолжая тихо сам с собою вести беседу.