Фото: РИА Новости. Перейти в Фотобанк КП
Юрий (Маркс Саратовской обл.)
Бранденбургские ворота
Это фото военного корреспондента Е.Халдея известно во всем мире. Май 45-го. У полуразрушенных Бранденбургских ворот Берлина регулировщица Мария.
Знаменитый кадр с регулировщицей Марией.
В 1942 году ей исполнилось 18 лет. Пришла повестка из военкомата. «Ну что, девоньки, парней повыбивало. Теперь ваш черед…»
Курсы регулировщиков. Фронт. На голове – пилотка, за голенищем – ложка, в гимнастерке – молитва.
Кое-кто представлял себя в образе Анки-пулеметчицы: строчишь из пулемета, а фрицы с противными рожами так и падают, и падают, и падают… Но, оказалось, война не прогулка, а немцы тоже умеют хорошо воевать.
Повидала много страшного. Пост на мосту. Бомбежка, укрыться нельзя – объявят дезертиром. Ошалевший от страха солдатик на полуторке сигналов регулировщицы не видит и летит на разрушенный мост. Сбил Марию и вместе с машиной ушел под воду. Несколько месяцев госпиталей.
Под Брестом нашей разведчице нашим же танком случайно перерезало ноги. До сих пор в ушах Марии стоит её хриплый крик: «Ваня-а-а, родненький, добей меня-а-а!»
На фронте девушки больше смерти боялись получить увечье, потерять ногу или руку, обезобразить лицо…
Именно благодаря посту у Бранденбургских ворот Мария стала знаменитой. В один из дней около неё остановился кортеж. Из автомобиля вышел и подошел к ней толстый человек с сигарой. Потом ей объяснили, что это был британский премьер-министр Черчилль. Он поинтересовался, не обижают ли её английские солдаты, на что Мария ответила, что в таком случае они будут иметь дело с советскими солдатами…
Как-то они, несколько подруг, отправились к немецкому мастеру сфотографироваться на память. Так и получилось: одни на всех туфли, одна косынка, одно платье на шестерых…
В июле Марию направили на обслуживание Потсдамской конференции глав государств-победителей. Она исполняет приказ, стоит на посту, а солдаты союзников развешивают оружие на деревьях и укладываются дрыхнуть на принесенных из разрушенных домов матрасах. Часто обращались к ней с предложением: «Ченч, давай ченч! Винтовками поменяемся!»
Ныне бывшая регулировщица ефрейтор Мария Филипповна Лиманская живет на Волге в селе Звонаревка, что в 20 км от города Маркса. Сейчас ей 88 лет. Её пенсия в 10 раз меньше пенсии ветерана СС. У неё дом на одну комнату, телефон был поставлен только в ХХ1 веке, и удобства в огороде…
В Германии она ни разу не была – нет загранпаспорта, нет здоровья… Это в былые времена в Германию можно было попасть без паспорта и без визы. На танке…
У Марии Филипповны четыре внука и десять правнуков. Живут в Германии… Внучка вышла замуж за поволжского немца. Её старшие дети хорошо говорят по-русски, а вот младшие больше по-немецки. Прислала Марии Филипповне фото, где она у Бранденбургских ворот, на том самом месте, спустя 60 лет…
Фото В.Михеева, любезно разрешившего использование материала в некоммерческих целях.
Владимир ЕРЕМЕНКО
Минер-торпедист
Моего отца призвали в начале сентября 1941 года. В конце сентября он уже служил минёром-торпедистом на Черноморском флоте. На суше приходилось воевать не меньше, чем на море. В составе морской пехоты он участвовал в Керченском десанте (декабрь 1941 года), в боях за Кавказ, в штурме Сапун-горы. Войну в Европе закончил в Констанце (Румыния).
Еще до мая 1945 года многих моряков Черноморского флота скрытно переправили на Дальний восток. Предстояла еще одна война - с Японией.
Мой отец попал в состав команды, получавшей на Аляске по лендлизу эскортные корабли типа "фрегат". Один из таких кораблей (ЭК-10) запечатлен на снимке. Отец служил на однотипном ЭК-9, с борта которого сделан этот снимок.
Отец очень не любил войну и не хотел ее вспоминать, поэтому мемуаров, к сожалению, не оставил. Если иногда вспоминал, то не сами бои, а бытовые эпизоды, происходившие в ходе войны. С большим уважением отзывался и о наших союзниках американцах, и о противниках японцах, и о жителях Китая, на территории которого приходилось базироваться.
Савва МОСКАЛЬ
Танкист
Май 1943 года. На этом снимке экипаж тяжелого танка КВ-1С. Среди танкистов и мой отец.
Ему нет еще и двадцати. Менее года назад он был призван и направлен в Соликамское аэросанное училище, но в феврале оно было расформировано. Бывшие курсанты пополнили танковые войска. После муштры и голодной курсантской жизни желания продолжить учебу уже в Челябинском танковом училище у него не было. Учебный полк - и на фронт. Станция Лось под Москвой. Формируется эшелон 1548 тсап РГК (тяжелого самоходно-артиллерийского полка Резерва Главного Командования). Скоро он унесет танкистов и самоходчиков в Действующую армию. А пока вот это фото на память. Юные лица, х/б-шные мятые гимнастерки. Только-только введены погоны, и они имеются еще не у всех. Полное отсутствие наград и нашивок за ранения. Необстрелянные. Сейчас они между прошлым и будущим, и знают это. Фото на память. Фамилии, должности и звания небрежно стерты ластиком. Спасибо тебе, цензор, за понимание. Сегодня я могу узнать их имена. Это с ними ушел в свою первую атаку мой отец. Это его первый экипаж – командир танка младший лейтенант Петушенко, командир орудия сержант Миертахов, старший механик-водитель, младший техник-лейтенант Попович, младший механик-водитель, старший сержант Синицин. Я не знаю их дальнейшую судьбу. Их ожидали тяжелейшие бои на Курской дуге и освобождение Украины. К октябрю 1943 г. от их полка мало что осталось. Все оказалось вполне в духе фронтовой песни танкистов:
Прощай Маруся дорогая, И ты КВ товарищ мой, Тебя я больше не увижу Лежу с пробитой головой.
Валерий ВЕСНИН
Из воспоминаний моего отца, Николая Константиновича Веснина
Николай Константинович Веснин
В октябре 1941 г. танковая армада Гудериана прорвала оборону 13-й Армии и двинулась на Москву. Был захвачен Орел. Штаб Брянского фронта в это время располагался между Орлом и Брянском, возле города Карачева, в лесу; штаб нашей 50-й Армии, где я служил начальником финдовольствия полка, находился тоже в лесу, близ деревни Чайковичи.
Телефонистки штаба фронта успели передать телефонисткам нашего штаба армии: «Нас окружают немецкие танки!», и больше со штабом фронта связи не было – это случилось 7 октября 1941 г. 9 октября немецкие войска вступили в Брянск. И наш командарм, генерал-майор Петров, герой Советского Союза, отдал приказ об отступлении дивизий 50-ой армии…
Денька три мы отступали, по Брянским лесам и болотам, более-менее нормально. Но вскоре кольцо окружения было замкнуто на реке Рессета. Наши саперы в течение суток несколько раз наводили переправу через эту реку, но артналетом немцы ее разрушали. Перед рассветом 14 октября переправа была построена, и командованию армии удалось переправиться по этому мосту, но на пути следования легковую машину командарма подбила авиабомба, и генерал Петров погиб.
Мы же свой штаб переправить не успели – мост был разрушен при очередном артналете.
Командование полка на рассвете исчезло, никакой команды никто не дал. И оказались мы: завделопроизводством штаба полка лейтенант Городецкий (до войны – секретарь союза художников Пятигорска), начхимполка лейтенант Дмитриев, писари штаба, шофер вместе со штабной машиной и я – предоставлены сами себе. При этом в штабной машине остались личные дела личного состава полка. Посовещавшись, решили так: штабные документы зарываем и – выходим из окружения.
Но маршрут, по которому отходили наши части, непрерывно, день и ночь, обстреливался немцами, поэтому мы могли пробиваться к своим только через лесную чащу. Дождавшись ночи, наша группа направилась к поселку торфяников. На рассвете, приблизившись к этому пункту, послали в крайний дом разведчика, который вызнал, что в поселке уже немецкие войска. Пришлось нам снова возвращаться в лес.
На нашу беду ночью выпал снежок, поэтому там, где мы прошли, остался след от солдатских сапог. Утром по лесу прошел немецкий патруль, и, заметив эти следы, стал преследовать нашу группу.
Мы с лейтенантом Дмитриевым как раз были в дозоре и находились метров на 200 впереди основной группы. Вдруг сзади послышались резкие крики «Хенде Хох!» Мы сообразили, что наша группа обнаружена и рванули на торфяное поле. Там, среди штабелей с торфом, мы спрятались. Подождав минут тридцать, мы убедились, что за нами погони нет, а наши сослуживцы, в лучшем случае, попали в плен...
Так мы остались вдвоем с Димой, и побрели по торфяным болотам, что называется, куда глаза глядят, лишь бы подальше от немцев. К утру наткнулись на бревенчатый сруб сеновала, зашли внутрь, закопались в сено и сразу уснули.
Проснувшись, обнаружили, что в сене валяются дохлые лошади – видно, они, раненные в боях, забрели на сеновал и здесь «отдали концы». Прильнув к щелям в стене сеновала, мы увидели немецких солдат, которые прогуливались по лугу. Пришлось остаться внутри «гостиницы». А в желудке уже третий день было пусто.
Вечером окликнули колхозника, который оказался на лугу близ сеновала. Он, хоть и с опаской, но подошел к нам. Мы сказали, что очень голодны, и попросили помочь нам «организовать питание». Колхозник посоветовал нам перебраться к овину в деревне Бояновичи: там рядом неубранное картофельное поле, так что картошки можно есть «от пуза».
В этом овине мы прожили три дня, пока немецкие войска не выехали из деревни.
Местные жители к нам относились доброжелательно, по вечерам приносили хлеб, сообщали о действиях немецких войск. Днем к нам тоже заглядывали, но один раз это могло нам стоить очень дорого. Как-то заявились «зеваки», а немецкий патруль это заметил и решил проверить, по какой причине возле овина скопление людей? Любопытные, увидев солдат, сразу убежали. Патруль же, обойдя овин, ничего подозрительного, к нашему счастью, не заметил. Главное, что двери овина никто открыть не догадался…
Когда немцы деревню покинули, к нам пришли руководители партизанского подполья. Мы отдали им личное оружие – наганы, а у них взяли гражданскую одежду. Мне досталась рваная телогрейка и штаны с десятком заплат.
Утром в такой форме «цивильных людей» мы двинулись в дальнейший путь. Вскоре нам опять попался немецкий патруль, но он на нас не обратил никакого внимания – мы уже были люди крестьянского вида, с бородами, в лохмотьях, и соблюдали при этом олимпийское спокойствие.
После перехода через реку Рессета, на тракте на Хвостовичи мы встретили немецкую легковую машину, которая еле-еле выбиралась из грязи. Два офицера ее подталкивали, а увидев нас, жестами подозвали нас помочь. Что было делать – подсобили вражинам, услышали от них «Данке» и побрели дальше.
Стратегический план у нас был выработан такой: Брянскими лесами приблизиться к станции Горбачево Тульской области, обойти противника, который рвался к Москве, и выйти в расположение своих войск в Рязанской области. Наш план осуществился, когда мы, выйдя по железнодорожному полотну на станцию Волово, немецких войск не обнаружили. Впрочем, подразделений Красной Армии там тоже не было. То есть, это был открытый фланг для обеих сторон; сплошной линии фронта в тех местах тогда, 2 ноября 1941 года, не было.
Выходя из окружения в упомянутом выше «цивильном» виде, немецких солдат мы встречали неоднократно при самых разных обстоятельствах, но подозрений с их стороны не вызывали.
Какова была реакция населения на немецкую оккупацию? Всяко бывало…
На железнодорожной ветке Елецкий один молодой железнодорожник советовал так: «Вам теперь все равно деваться некуда, надо добровольно сдаваться на милость победителей», т.е. немцев. В другой раз некий селянин хвалился: «В нашу деревню немцы опять привезли мануфактуру! И вообще они умницы – подъехали до колодца, налили в автомобиль воды, сели и поехали».
А самим пришлось видеть, как в одной деревне немецкие солдаты вели за своей повозкой корову. За рога коровы держалась плачущая женщина, и ее по рукам били прикладом. В другой деревне немцев еще не было, но там уже делили колхозных кур, и хозяйка, давшая нам приют, глядя в окно, кричала: «Ух, какую жирную курицу такая-то тащит!»
Из Москвы некоторые зятья сбежали к своим тещам в период паники в середине октября, но как раз эта местность в Тульской области была оккупирована немцами в конце октября. Они, конечно, переживали, что совершили такую глупость, но, на их счастье, конный корпус Белова вскоре, а именно, в декабре 1941 года эту местность освободил.
Выход из окружения я считаю своим вторым рождением. Настроение после такого похода было приподнятое, ведь мы снова могли плодотворно служить Родине, быть в боевом строю и прикладывать все свои силы, знания, умения для разгрома врага.
7 ноября 1941 года мы встретили на вокзале в Рязани. Шел мелкий снежок, радио передавало речь товарища Сталина на торжественном вечере 6 ноября 1941 года и парад войск на Красной площади 7 ноября. Помню, что парад открывала дивизия, в которой служил мой брат Григорий.
В Москву мы прибыли 8 ноября 1941 года, и нас сразу направили на улицу Стромынка, 32, на пересыльный пункт. Там все барахло с нас сняли, побрили, помыли в бане, обмундировали, положили в постель на чистое белье! За 5 месяцев мы впервые по-человечески отдохнули, да еще в эту ночь не было сигналов тревоги в Москве.
Назавтра нас направили в резерв офицерского состава в Рублево, на правительственные дачи.
Здесь нам устроили проверку: мы давали друг на друга рекомендации – те, кто служил в одном полку перед окружением.
В резерве я заболел гриппом, температура была 39о, но лечения я не получал: время было тяжелое, и в той конкретной обстановке об отдельном человеке никто особо не думал.
Через три дня температура спала, молодой организм выдюжил, и я встал на ноги.
Правда, простуда, как следствие дней в окружении, все-таки дала о себе знать в 1942 году: был фурункулез по всему телу, пожалуй, не было на моем теле ни одного участка, откуда бы вновь и вновь не вылезал очередной чирей.
Потом одолевали мысли: можно ли было выбраться из окружения в боевой форме, так сказать, по-киношному ярко и смело? Да, конечно! Или тех же «свиданий» с глазу на глаз с немчурой, следуя тем же маршрутом, можно было бы избежать.
Но нас учили только побеждать, а вот выходить из окружения пришлось с помощью собственной смекалки.
Все воспоминания предоставлены членами литсообщества «Ни дня без строчки».