Кадр из трейлера фильма «Отверженные» (2026)
4 ноября 2026 года на российские экраны выходят «Отверженные» Фреда Кавайе. Это очередной французский проект из серии «А давайте заново экранизируем все наши главные романы, что-то давно не экранизировали»: «Отверженным» предшествовали двухсерийные «Три мушкетера» и трехчасовой «Граф Монте-Кристо», пользовавшийся огромным кассовым успехом. «Отверженные» тоже идут три часа, но во Франции сильно уступают «Графу» по сборам. И кинообозреватель «КП» Денис Корсаков отлично понимает, почему.
1796 год. Жан Вальжан работает на сносе Бастилии, платят ему отчаянно мало, есть нечего; в отчаянии он крадет буханку, и за это попадает на каторгу на пять лет. Потом за драки и попытки побега срок увеличивается до 19. Его сестра, ради которой он и крал хлеб, за это время успевает от нищеты стать проституткой и умереть. А очерствевшую и почти погибшую душу Вальжана спасает добродетельный священник: после встречи с ним он превращается почти в святого и делает стремительную карьеру в обществе. Однако на его дороге добродетели встает настырный инспектор Жавер, у которого в мозгу две мысли: «Вор должен сидеть в тюрьме» и «Каторжники бывшими не бывают» (потом появится третья, но это спойлер).
Когда драматург Евгений Шварц был маленьким, гибель Гавроша в «Отверженных» стала для него огромным потрясением. Много лет спустя он вспоминал: «Я пережил это как настоящее несчастье. «Дурак, дурак», — ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика». Нет никаких сомнений, что именно «Отверженным» мы обязаны знаменитой фразой из «Обыкновенного чуда»: «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу».
Ровно это, только это Виктор Гюго и делает в «Отверженных» на протяжении тысячи двухсот страниц: мучает и убивает героев, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Гаврош — ладно, Гаврош — эпизод, а вообще там страдают все. Богатые терзают бедных, бедные — друг друга, правительство — революционеров, полицейские — каторжников, взрослые — детей, циники — проституток, проститутки — циников, перечень можно продолжать без конца. Сделано все, чтобы душа буржуа страданиями человечества уязвлена стала. Чтобы у богатых читателей устрицы выскакивали изо ртов при мысли о Фантинах и Козеттах.
Ну хорошо, положим, в 1860-е этот бестселлер выполнил какую-то благотворную социальную функцию (как ни крути, а и собор Парижской Богоматери до сих пор стоит на острове Ситэ во многом благодаря Виктору Иосифовичу). Но сейчас 2026-й. Человечеству точно нужна еще одна экранизация «Отверженных»? Учитывая, что впервые их экранизировали в 1897-м лично братья Люмьер, а потом киноверсии — только кино-, не считая телефильмов, — появлялись в 1905-м, в 1909-м, 1913-м, 1917-м, 1922-м, 1923-м, 1925-м, 1929-м, 1931-м, 1934-м, 1935-м, 1937-м, 1938-м, 1943-м, 1944-м, 1948-м, 1949-м, 1950-м, 1950-м, 1952-м, 1955-м, 1956-м, 1957-м, 1958-м, 1961-м, 1967-м, 1972-м, 1972-м, 1977-м, 1978-м, 1982-м, 1989-м, 1995-м, 1998-м, 2007-м, 2010-м, 2012-м и 2025-м (половина, кстати, была снята в Азии — Японии, Вьетнаме и, естественно, Индии)?
Каким медом намазана эта книга? Нет, можно понять, почему бесконечно экранизируют «Трех мушкетеров»: потому что это чистый восторг. Почему появляются все новые киноверсии «Графа Монте-Кристо» — эталона завораживающего, обожаемого зрителями жанра revenge porn, когда все замирают от наслаждения, глядя, как герой неторопливо, с расстановкой вершит справедливость. Но «Отверженные» тогда — poverty porn, жанр совсем уж на любителя; мелодрама, наполненная нищетой и бедствиями сверх всякой меры (и раздутая писучим Гюго до совершенно невозможных габаритов). Начинаешь как-то ценить создателей мюзикла «Отверженные» и лично режиссера Тома Хупера, сумевших гальванизировать этого бегемота (да и у индийцев, возможно, энергичное «ача-ача» делало очередное пережевывание трагедии Жана Вальжана сносным). Но режиссер Фред Кавайе не таков; он и не думает вольничать. Он просто делает новую трехчасовую иллюстрацию к роману. И, поскольку он лишен всякого вдохновения, у него еще и получается безупречный «фильм плохого настроения»: он просто не замечает, как давит зрителя свинцовыми мерзостями французской жизни.
При этом как-то не удивляешься, обнаружив, что Кавайе начинал фэшн-фотографом: в первых же сценах молодой Жан Вальжан модельной внешности, в джинсовой курточке с симпатичными потертостями, словно из коллекции какого-нибудь Гальяно, пытается стащить на живописных улицах Парижа аппетитный крафтовый хлебушек у булочника — и тут же попадает на каторгу на пять лет. Ни одному кадру в этом предисловии поверить невозможно: это и впрямь фотосессия для глянца. Дальше это ощущение модной съемки все-таки уйдет, но безжизненными, красивыми, дорогими-богатыми и невыносимо скучными «Отверженные» будут до конца. Тяжелыми, как подсвечники из драгметалла (видите ли, там добросердечный священник в одной душещипательной ситуации дарит Вальжану эти подсвечники с наказом «Ступай и не греши» — и на фоне этих подсвечников, представляемых как колонны, поддерживающие несгибаемый дух перековавшегося Вальжана, идут титры).
Вальжан из молодого актера Луи Пере пулей превратится в заслуженного пожилого Венсана Линдона (в их внешности нет ничего общего, но кого когда в подобных фильмах такое беспокоило). Параллельно объявится антагонист, упертый инспектор Жавер — его играет Тахар Рахим, за пределами Франции больше всего известный по давней роли в «Пророке» Жака Одьяра. Он по национальности алжирец, однако это не пресловутый color-blind casting: Жавер и у Гюго был сыном гадалки, и здесь — цыган. В детстве мамаша заставляла его воровать, и его отношения с матерью служат поводом для эффектных сцен (она, когда маленького сына ловят на краже часов, из страха от него отказывается; он, встретив ее много лет спустя в тюрьме, сознательно отправляет на каторгу).
Но это тот случай, когда одаренным актерам реально нечего играть, разве что судорогу на лице при окончательном отказе от поганки-матушки (там и дальше у всех будет масса таких маленьких судорог, которые Кавайе наверняка считает достойными «Сезаров». Вот только Камий Котен в роли твари Тенардьерши действительно выделяется на это фоне, без нее смотреть было бы совсем тяжело… хотя нет, на самом деле и с ней не легче). Все стараются, но чем Линдон может превзойти Жана Габена, Лино Вентуру и Жан-Поля Бельмондо, игравших Вальжана в предыдущих версиях, особенно когда режиссер явно не дает ему никаких указаний, кроме «играть, как написано»? Ну, он делает хорошее благородное лицо три часа подряд: мог бы его делать во сне, не приходя в сознание. Чем Рахим может улучшить образы, когда-то созданные Джоном Малковичем и Энтони Перкинсом, если всю дорогу у него на физиономии только выражение «кажется, я что-то делаю не так»? В такой же мертворожденной экранизации, выполненной в 1998 году Билле Аугустом (абсолютно никаким датским режиссером, по иронии судьбы дважды победившим в Каннах, — это и сейчас считается позором Канн) с ролями Вальжана и Жавера ничего не смогли сделать далеко не последние артисты Лиам Нисон и Джеффри Раш. И это не их вина. И даже не вполне вина беспомощного постановщика.
Как вы, возможно, догадались, автор рецензии относится к Виктору Гюго без малейшего пиетета. Он мне не кажется не то что великим, а и просто хорошим или сколько-нибудь приемлемым писателем (пришла уже пора, как выражался бесконечно более талантливый автор, трахнуть молотком по гипсовому бюсту, который с благоговением переносят из века в век). Вальжан и Жавер, не говоря уж обо всех этих картонных Фантинах, и в книге-то были выписаны вполне плоско: один — несчастный, ставший из-за несправедливого устройства общества грешником, а потом зато сразу праведником, второй — фанатик, который где-то в глубине души не уверен, что прав (1200 страниц на это! 1200! Да чтоб ты лопнул в своем Пантеоне!)
И еще раз: когда ты видишь, как другой человек всерьез замахивается на бездарную трехчасовую иллюстрацию этого мучения, почти с восторгом вспоминаешь мюзикл Хупера. Да, его очень многие ненавидят, как я — Гюго, и ни одной мелодии из него я вспомнить не могу. Но все-таки у Рассела Кроу — Жавера и Хью Джекмена — Вальжана там были живые глаза, — потому что они понимали, что снимаются в каком-никаком, а живом фильме.