«Классика даёт тебе шанс ничего не провалить»: Ольга Прокофьева — о страхах режиссёров и живом театре

Есть ли жизнь в современных пьесах, как молодому драматургу попасть на подмостки и что стоит за недавней «погромной кампанией» против «Маяковки»? В честь 40-летия своей творческой деятельности на сцене московского Театра имени Маяковского — народная артистка РФ Ольга Прокофьева ответила на вопросы обозревателя «КП» Эдварда Чеснокова. 

«Перестроечный спектакль» про спекулянток

— Ольга Евгеньевна, одно из ваших первых упоминаний в СМИ — газета «Вечерняя Москва» от 4 марта 1989 года: Театр имени Маяковского даёт постановку «Сюжет Питера Брейгеля», где вы играли.

— Интересно, что эту пьесу предложил не худрук, не режиссёр — а просто актриса «Маяковки», Татьяна Рогозина, пришла к нам в гримёрку и сказала «Девочки, есть пьеса почти на всех женщин труппы: там всего двое мужчин и семь (по-моему, столько было) женщин».

Мы собрались, пошли к дому Андрея Александровича Гончарова (легендарный худрук «Маяковки» — ред.), поднялись к нему на этаж, позвонили в дверь: «Здравствуйте, вот очень хотим это играть, пусть Андрей Саныч почитает». Протянули пьесу, Андрей Александрович где-то вдалеке в пижаме…

В итоге он прочитал, сказал: «Я бы чуть-чуть изменил концовку — не люблю чёрные финалы: в конце печальной истории должна обязательно загореться свечка».

Это была пьеса драматурга Тамары Василенко — перестроечная, про спекуляцию (так назывались перепродажа каких-либо вещей).

— Что почти да самого конца существования СССР каралось Уголовным кодексом.

— Но так зарабатывали в то время на жизнь некоторые люди. И вот по сюжету нас всех «ловили за спекуляцию», сажали в автобус, где все знакомились, изливали душу, ссорились; и этот автобус в конце, когда мы уже чуть не передрались, почему-то без водителя трогался с места и ехал. И мы все, шатаясь в салоне, хватали друг дружку за плечи, держась, как в картине Питера Брейгеля «Слепые». Почему и название.

Сейчас я понимаю: это же по сути была метафора перестройки. Потому что режиссёр Татьяна Ахрамкова всё очень талантливо ставила.

«Сюжет Питера Брейгеля» шёл на малой сцене, у него было огромное сарафанное радио, мы его долго играли, пока, наверное, само слово «спекуляция» не исчезло.

Тайна стола Мейерхольда

— И вы уже свыше сорока лет, с 1985-го, служите в Театре имени Маяковского.

— Что-то в нём меняется, а что-то остаётся неизменным благодаря личностям, которые работают в этом театре, возглавляют его и просто любят. «Маяковка» развивается очень правильно, интересно, со своими выдающимися спектаклями, традициями, жемчужинами и бриллиантами — это я вновь о людях.

— Правда, что там есть стол, за которым сидел Мейерхольд?

— Даже я за ним сидела: он стоял в кабинете Андрея Александровича Гончарова (возглавлял «Маяковку» в 1967-2001 — ред.), потом переместился на сцену — в спектакль «ИСТОРИИ» к столетию театра, где зрителям рассказывают, как за этим столом всё и начиналось.

— К вопросу об инновациях — я помню времена, когда актёры говорили со сцены без портативных микрофонов — а нынешняя «цифровая подзвучка» многим не нравится: мол, неестественно.

— Это уже вопрос талантливого исполнения. Я видела в одном прекрасном московском театре, как это делалось — по-настоящему профессионально. На сцене — все актёры с мини-микрофонами, но у меня совершенно нет «ощущения радиоспектакля», потому что акустическими эффектами занимался талантливый звукорежиссёр. Когда артист поворачивался спиной — тот его легонечко подхватывал (усиливал звук). А когда артист стоял на авансцене, вся «микрофонная поддержка», наоборот, уходила. Просто нужно владеть своей профессией, в данном случае — звукорежиссёра. Подзвучка нужна всегда и везде: как и музыка, декорация, костюм, — составляющие спектакля.

Попытка погромной кампании против Театра имени Маяковского

— Летом-осенью 2025 года вокруг «Маяковки» происходило нечто странное. Мы видели «открытые письма», некие «обвинения встревоженной общественности» в адрес нынешнего худрука, Егора Перегудова, в каких-то фэнтезийных «грехах». Что всё-таки происходит?

— Те колкости, которые поступают, — я назову это даже «кляузы» (жалобы, какие-то «письма протеста» в адрес нашего руководства), — мне комментировать очень не просто.

Естественно, мы знаем людей, которые это делают: они наши коллеги… Даже больше, чем коллеги, — с ними я все мои 40 лет в театре, мы долгие года дружили, и поэтому у меня лишь какое-то щемящее ощущение — боль, жалость к этим людям…

Для меня всё происходящее — лишь недоразумение, которое, мне кажется, обязательно закончится. Но если говорить честно (на жёсткий вопрос надо отвечать конкретно и жёстко), то, на мой взгляд, причина всему — амбиции этих самых людей.

Причём амбиции не со знаком «плюс», не в виде попытки чего-либо достичь, — нет. У амбиции есть и другая сторона — фанаберия, гордыня. Мол, «вот, я попросила у Перегудова (худрука «Маяковки» с 2022 года — ред.) роль себе на юбилей, а он для меня ничего не сделал», — раздувание из мухи слона.

Причём самих «конфликтёров» в Театре очень мало — один, два… поэтому речь не идёт ни о каких «расколах», труппа действует, молодёжь работает; посмотрите, сколько у нас спектаклей, сколько у нас аншлагов, — вот истинная жизнь театра!

— Также в «открытых письмах» пишут — дескать, с ремонтом «Маяковки» что-то не так.

— Да, и этим люди тоже прикрывают какие-то свои амбиции. Егор Михайлович [Перегудов] — три года как художественный руководитель театра, где не было лет 50-60 капремонта, а сейчас всё разом навалилось; и Егор Михайлович должен ответить за то, что провода 1950-х годов не того сечения…

Однако все проблемы решаются — потихоньку, поступательно, каждое лето какой-то участок Театра приводится в порядок.

Жизнь на сломе СССР

— Мы с вами начали со спектакля времён перестройки, а вы же её наблюдали в сознательном возрасте. Что тогда происходило? Трагедия, комедия или трагикомедия?

— Когда я училась в школе — с 1970 года по 1980-й — мы очень во многом нуждались. Я не могла купить туфли своего размера, потому что они просто отсутствовали в продаже. Я могла лишь мечтать о джинсах — их тоже никогда не было в магазине, поэтому даже в наши «тинейджерские годы», когда девочке уже хотелось наряжаться, подкрашивать ресницы, — у меня имелось всего две-три блузки, а четвёртую я уже не могла купить. Я помню все эти ограничения: и за продуктами нужно было побегать, и 3-4 часа стоять в очереди за колбасой или сосисками… (Наверное, поэтому последовавшие затем 1990-е годы не обожгли так сильно — к повседневным неурядицам нам было не привыкать.)

Но в то же время в СССР мы знали и другое. Что мы живём в самой счастливой стране на планете, у нас нет безработицы, у нас нет каких-то жутких преступлений, как в Америке. Была идеология, была пионерия, был комсомол, были песни, был наш дух: он действительно играл очень большую роль, когда я училась в школе. И со всеми бытовыми трудностями мы справлялись, зная, что живём в прекрасной стране.

А потом — перестройка, развал СССР для меня совпал с рождением сына в 1992 году: я себя ощутила в роли мамы, отчего многое ушло в сторону.

В девяностые жизнь была трудной, театр очень тяжело существовал, мы видели полупустые залы, мой муж тогда тоже оказался артистом без работы. Но мне удалось главное: удержаться в профессии, ведь очень многие мои коллеги-мальчишки ушли класть плитку, с сумками полосатыми носиться.

— Челночить.

— Да, потому что у них уже имелись дети, семьи, и они были настоящими мужчинами, понимали: одно дело — я хочу сыграть роль в полупустом зале, а другое — мои дети, которых я хочу сделать счастливыми. И парни брали эти сумки-«челночки», брали стамески в руки и клали плитку.

Жили как-то! Единственное, что я тогда уже чувствовала, — страной управляет нездоровый человек с тяжёлой алкогольной зависимостью; человек, к сожалению, нездоровый.

— Поясню, речь о Борисе Николаевиче.

— Да, о Ельцине: это сейчас не тайна, да и тогда ею не являлось; но в то время о подобном было не принято говорить — такой «лидер» у власти.

Сценические приемы Занусси

— Вы работали с великим польским режиссёром Кшиштофом Занусси в его спектакле «37 открыток».

— Важное уточнение: КИНОрежиссёром. Когда Кшиштоф ставил на театральной сцене, я иногда видела у него абсолютно киношные ходы, выразительные средства, свойственные только большому экрану.

— Киноглаз.

— Да, расширенные глаза хорошо передадут эмоцию в кино — но на сцене, если это зал-тысячник, твоё лицо  уже с восьмого-девятого ряда в деталях не разглядеть: поэтому нужны и «широкие жесты», и голосом можно «доиграть» ещё очень многое.

То есть для театра подобные киноприёмы, мне кажется, не очень подходят. Хотя я несколько самоуверенно об этом говорю — а потом вспоминаю и другое: тот «кокон добра», в который нас заворачивал Кшиштоф.

Помню, Занусси позвал артистов первой редакции спектакля к себе в Польшу, в свой загородный дом, где и репетировали пьесу: он считал, что «история о семье должна рождаться в семье».

И когда мы второй раз выпускали этот спектакль в другой редакции с другим составом (там были Мария Порошина, Валерий Гаркалин) — режиссёр всех собрал в подмосковном пансионате уже здесь, в России. Где мы жили неделю — хотя у всех неподалёку были дома, всем хотелось поскорее к детям-супругам.

Но он сказал: «нет, мы будем это выпускать в семье». И мы жили в санатории, спускались все вместе, завтракали, потом вместе шли на репетицию, после гуляли — и на вечернюю репетицию. Вот так Занусси готовил спектакль, вот в чём его уникальность и трогательность.

И, наверное, благодаря этой атмосфере, его большому сердцу — работы, которые он выпускал, получались такими прекрасными.

— О политике вы с ним не говорили?

—  Нет, только о всеми любимых авторах, читали вечерами стихи — Беллу Ахмадулину… Других тем в нашей жизни тогда не существовало.

Актер «Маяковки» Роман Мадянов тайно помогал нашим парням

— Вы одна из немногих крупных русских актрис, не побоявшаяся поддержать СВО.

— Не соглашусь с вашей формулировкой: нас много, хотя кто-то об этом не говорит вслух. Просто где-то как-то в СМИ, наверное, моя деятельность попала. Я предпочитаю заниматься ею, насколько хватает душевных сил.

Когда всё началось, я не могла спать, думала: «мне нужно самой». Я хотела сама увидеть: как там оно? Как живут парни? Хватает ли им всего? Может быть, газеты о чём-то не до конца рассказывают?

И я вдруг поняла, что пока сама не увижу — спать не смогу. «Поддержать»… вот вы произнесли глагол… да, очень большой ценой нам сейчас всё это достаётся. Поэтому, конечно, надо поддержать!

Цена очень большая — человеческая жизнь.

И, значит, я была там [на фронте], и я очень любезно попросила мне дать спуститься в землянки и посмотреть: где люди едят, и где они моются, и что у них есть, и хватает ли им, — пока я всё это не увидела в пяти-шести точках своими глазами.

И вот так я уже стала иметь личное представление обо всём, и я с ним живу, и знаю, что я, Оля Прокофьева, по этому поводу могу сказать и сделать.

В прошлом году мы прощались с Ромой Мадяновым (Роман Сергеевич Мадянов, 1964-2024 — прим.), — это мой партнёр, он долго служил в Театре Маяковского, был ведущим артистом. Его отпевали в храме в Бронницах, и батюшка начал говорить, ЧТО делал Рома для наших ребят… работая с ним много лет, я никогда подобного от него не слышала! То есть он делал столько всего, но никогда в наших беседах (за кулисами, в поезде, в машине) об этом не рассказывал. Но то, о чём поведал батюшка: как Рома помогал нашим ребятам, — вызывает уважение!

Поэтому нас «таких» много, очень много, просто кто-то вообще не говорит об этом. А если, наоборот, мы знаем, что чуть-чуть наши мнения расходятся, — то мы просто дружим, работаем вместе, а этой темы деликатно не касаемся, прекрасно уважая позицию всех…

«Жанна Аркадьевна, здравствуйте!»

— Вы сыграли одну из главных ролей в ситкоме «Моя прекрасная няня», который был очень популярен на рубеже нулевых-десятых: новый формат для российского телевидения — адаптация зарубежного сериала.

— Да, был такой проект. И я ему очень благодарна. Вроде бы незатейливый сюжет — но только Его Величество Телевидение делает актёра по-настоящему популярным. Театр — это пара сотен, в лучшем случае тысяч зрителей. А ТВ — миллионы.

Иногда приезжаешь в другой город, и тебе уже кричат «здравствуйте, Жанна Аркадьевна» (героиня Прокофьевой — ред.), и понимаешь: в зале сидят люди, которые с тобой все знакомы по этому сериалу. Хотя уже больше пятнадцати лет прошло.

Перед запуском проекта — от Sony Pictures (производителя оригинальной версии сериала — ред.) сюда приезжали представители, нас лично отбирали. До очень талантливого режиссёра Лёши Кирющенко пробовались три других (у которых формат не получился, их пилотные серии отправились в корзину). А вот Лёша почувствовал этот жанр, этот лёгкий юмор.

 — Но сама «Няня» лёгкой прогулкой не была.

— Мы много репетировали. Не то, что с кондачка вдруг ты весело шутишь, — из десяти дублей отбирался один. Лёша был как режиссёр очень требователен. Поэтому и проект выстрелил, его до сих пор по ТВ крутят.

Благодаря «Няне» я познакомилась со многими-многими талантливыми режиссёрами, модельерами, художниками, которые видели «эту тётку на экране», а потом узнавали, что её играет Оля Прокофьева. И по жизни мы до сих пор дружны. Есть любимые мои дизайнеры одежды, как Лидочка Нестерова, с кем дружу до сих пор: она мне шьёт прекрасные платья. Я не гоняюсь за «Диором» и прочими «от кутюр» — ношу красивые вещи наших российских соотечественников.

Какой новый спектакль можно посмотреть в 2026 году

— У меня ощущение, что сейчас отдельные театральные режиссёры в бесконечных «реинтерпретациях классики» подзабили на современность.

— Классика уже заведомо даёт тебе шанс «ничего не провалить». Поэтому, мне кажется, некоторые бесспорно талантливые режиссёры за неё хватаются. А вот взять современную хорошую пьесу и подтянуть её ещё выше (помните, я про доработку «Брейгеля» рассказывала), — это более сложная работа, и кто-то её просто боится. А пьес современных хороших много!

— Последний театральный скандал — в Уфе в оперу «Севильский цирюльник» ввернули музыку Инстасамки.

— Я всегда очень аккуратна в суждениях о постановках, которых не видела. Поэтому скажу о другом.

«Любовь по Маркесу» (пьесу в Маяковке, где играет Прокофьева — ред.) некоторые обвиняли в «растлении», хотя, если посмотреть полностью, — там и близко подобного нет.

— Если ты молодой (или немолодой) драматург, как прорваться хотя бы на маленькую сцену со своими современными пьесами?

— Его Величество Случай. Случай и вера. Вера —обязательно, потому что я уверена: «там» кто-то всё видит и нам помогает. Вот Господь даёт, например, кому-то голос: рождается человек, сразу красиво поёт, не прилагая усилий. Но дальше твоя задача — сохранить это! Если ты к своему Божьему дару относишься с неуважением и не бережёшь Божий дар, его у тебя Бог забирает.

Поэтому когда вы верите в то, что делаете, и делаете это действительно хорошо, — «там» увидят. И дадут вам… я не знаю, кто, что, — но какой-нибудь случай, чтобы всё состоялось.

— Какой спектакль советуете посмотреть в «Маяковке» в наступившем 2026-м?

— «Сны моего отца», поставленный Егором Перегудовым. Он интересно, абсолютно новаторски сделан, не хочу раскрывать секрет.

— Это же из РАМТа перенесено, где Егор Михайлович раньше работал?

— Да, но «Сны моего отца» шли там очень мало. И я бы не назвала «переносом», почти все артисты — новые. Для меня тут вообще случился какой-то другой Перегудов: я ещё подобных его работ не видела, испытала настоящее театральное потрясение. Советую всем сходить на этот спектакль!