Приключения Деда в Швеции

Когда погода становится такой вот непрезентабельной, когда утром страшно подумать о прикосновении к холодно блестящему крану с прохладной водой, когда дождь застывает на лету и ветер вырывает из рук последнюю сторублевку (десятидолларовку, пятидесятикроновку), на которую ты хотел купить в ларьке кусок импортного китайского мыла и моток крепкой подарочной бечевки, чтобы тебя, наконец, помыл кто-нибудь другой, когда... Ну, у каждого свое «когда». И когда оно наступает, то выход один: звонить Деду.

У всех есть какой-нибудь свой Дед. Не родной, так близкий, не близкий, так далекий.

Это только кажется, что деды эти, да и с бабками вместе — сплошная нагрузка на наши налоги. Что они бедные, несчастные и никому не нужные. Нет, они, конечно бедные, но получить с них пользу очень даже можно, если приспособиться и расслабиться. После часового общения помирать, точно, не захочется. Сейчас я вам расскажу, что они вытворяют, поскольку все равно погода плохая.

Когда я звоню нашему Деду, он всегда так радостно говорит в трубку «Алло?», словно ждет, что ему объявят об обязательном продлении жизни всех ветеранов в городе на Неве. Он мне, собственно, не прямой дед, а троюродный. Старшие говорят о нем так: «Да деда Саша наш, тот, что папаша в золотой бане сидел!»

После революции у буржуев так и этак пытались отнять запрятанные сокровища. И желательно было с этим делом долго не валандаться — допросы тоже нервов стоят. Так что, всех, кто подозревался в укрывательстве золотого запаса, или просто по навету соседей, сгоняли в крошечные комнатухи и держали как селедок в бочке, до запотения стекол пенсне. И кормили селедкой. А воды не давали. Ну и... текло золотишко.

Вот с Дедовым папашей молодым сговорился один датчанин, который даже объяснить по-русски не мог, чтоб его выпустили — он готов был раскулачиться. А молодой папаша немецкий знал, он на нем со своей женой объяснялся. Поехали вместе в банк, еще не закрывшийся какой-то, и отдали на двоих всякие цацки.

На всякий случай чекисты «переводчика» проводили до дому а там сидела его жена-латышка из хорошей семьи. Ни бельмеса по-русски. Как накинется на гостей — думала, что они гуляли где-то до утра. Комиссар ей: «Дамочка, мы по службе». Она им: «Я ночь стулом сидель, проОклять сфою ожидаль!» И что-то типа «Ту нэ са протту криволакатин!». Она и мужу так всегда говорила. Это вроде «Ты — русская тряпка и ни черта не понимаешь!». Власти видят — не в себе баба, людей в тужурках криволапотными называет, и ушли, посмеявшись. А она потом еще пятерых детей родила, Дед был последним. Она так и сказала: «Послетний проклять пуйке!» Любила его очень.

Вот Дед и вырос таким оптимистом, и на подводных лодках в своем КБ проектировал исключительно комнаты разгрузки.

И вот я ему звоню и говорю: «Дождь...»: Он отвечает: «Так я тебе объясню, почему дождь. Это осень, вот какое дело. Надо на антресоли лезть за гирляндами, Новый год скоро. Вам не напомнишь, так и без праздника останешься! Ты вот угадай лучше — чего на свете больше, параллелей, или меридианов?»

Так что, я вам поподробнее о нем расскажу и потихоньку доберусь до того, как он в Стокгольм ко мне приехал. Потерпите.

Рис. Валентина ДРУЖИНИНА

Тайны бытия

Когда Деду что-то не нравится, он прямо об этом не говорит. В смысле – от своего имени. Он старается сделать себя частью большой силы, с которой спорить бесполезно. Не хочет идти на балет - никогда не скажет, что ему лень тащиться, а охота на диване тихо дернуть рюмку коньяку.

Не-е, - говорит Дед. – Это ты сама езжай. Мы, мужчины, этого не любим – вальсы всякие. Это женщинам интересно.

Согласно Деду, мужчины просто по своей природе не могут следить за закипающим супом, сортировать вытащенные из стиралки носки и ставить чашку на блюдце, а не на скатерть. Еще мужчины не любят все мелкое и невнятное. Если Дед остается один, он всегда варит сам себе картошку в огромной шестилитровой кастрюле – штучек пять, в кожуре. Из этого бака ничего на плиту не выплескивается, и вытирать потом не надо. И ножницами он всегда пользуется такими большими, что, когда беретcя вырезать телепрограмму из газеты, кажется, что он собрался стричь овец. Он говорит, что маленькие часто теряются.

Кроме слова «мужчины» дед любит выражения «все нормальные люди», «мы, питерцы» и «те, кто работал в КБ». Иногда он для крепости объединяет компании. «Все нормальные люди, кто работал в КБ, знает, что такими глупостями, как электрические розетки одного цвета подбирать, заниматься никто не будет. Я тебе четко поставил, чтоб все понятно было: у окна – белую, у двери – черную. Будешь хоть знать, куда пальцы совать нельзя: если у окна – то в белую, если у двери – то в черную...».

В последнее время непререкаемым групповым авторитетом стало еще «мы, сердечно-сосусники». «Мы, сердечно-сосусники, - присоединяется он к большинству, - должны выпивать бокал красного вина к обеду, чтобы в сосудах все хорошенько расщеплялось.

Все врачи говорят, что становится лучше, если нам дают этот бокал спокойно принять».

Еще одна дедова особенность – непокоряемость быту и сиюминутности. Казалось бы,

уже открыл три банки водоэмульсионки, заляпал вокруг четыре квадратных метра, добиваясь смешиванием оттенка «как на камбузе атомохода «Комсомолец», взял в руки валик – вот-вот покрасит стенку в туалете. Проходит час. Два проходит. Входишь в санузел – Дед комфортно сидит на газетках, облокотившись на некрашеную стену, и рассматривает замысловатые фломастерные линии вокруг унитаза.

-Тебе плохо?!

-Можно и так сказать, - уклончиво отвечает Дед. – Хорошего мало, когда не знаешь, куда вращается.

-Валик? Да сверху вниз!

-С валиком-то ясно, что я тебе, мальчик маленький? Земля!

-Где?

-Где-где! Под нами. Куда вращается? Вперед, или назад? В какую сторону-то? Вот я сижу. Куда она меня сейчас крутит? Я тут прикинул – здесь, к примеру, полюса... Восток – это из окна кухни. Значит, вертимся от ванны, через унитаз к раковине, но с уклоном на туалетную бумагу...

Над границей тучи ходят хмуро

В первый раз я привезла нашего Деда в Стокгольм на пароме. Ему уже шел восьмой десяток. До этого он никогда не был за рубежом, и все было Деду интересно. Еще в море он начал по карманному справочнику туриста учить шведский и к утру знал его уже не хуже немецкого. И даже на пару слов лучше английского. К тому же, объединив весь иностранный запас, он получил вполне солидную ударную единицу общения, в которой, правда, некоторые понятия повторялись. Так, например, он на четырех языках мог сказать «До свидания», что и проделывал виртуозно.

С помощью этого багажа и небольшой моей помощи он дошел до финского капитана и стал у него выяснять, где проходит морская граница между Швецией и Финляндией. У него была иде-фикс — спеть на этом месте «Над границей тучи ходят хмуро». Он потребовал карты, причем, всего севера. Он нашел Баренцево море и потыкал в него пальцем, сказав: «Субмарина «Ком-со-мо-лец. У-ух! На грунт. Утонула хм... не говоря худого слова - нахрен. Атом-субмарин. Ферштейн?» Пожилой капитан сочувственно покивал. Дед обрадовался. «Вот так! «Комсомолец» - это все знают. Капут. Ты финн? Кайки нашему «Комсомольцу». Это я его проектировал!».

Они тепло расстались, и мы пошли ко второму помощнику, русскоговорящему эстонцу. Дед поговорил с ним о международном положении и зарплатах, а потом попросил открыть государственную тайну. «Давно хотел спросить, что вы такое кладете нам в шпроты, что их запретили?» - спросил он. Эстонец не смутился и доверительно ответил вполголоса: «Это пропаганда». Дед потрепал его по плечу. «То-то я чувствовал, что врут, - сказал он. - Говорят, вредные эти консервы, то, се... Ел я их, не отравился ни разу. Но с пропагандой — это вы тоже зря. И кто там ее в банке читать будет? Решат, что просто реклама, я вон ее из всех коробок сразу выбрасываю. Обещали, понимаешь, серебряную ложку, я эти вкладыши насобирал — даже спасибо не сказали».

Дед

На рассвете Дед вышел на открытую палубу, окинул взглядом шхеры, красно-коричневые домики по берегам, и признал: «Небогато живут». «Это бани!» - сказал ему перекуривавший рядом бывалый человек. - Ты, отец, дальше гляди — вон там виллы». Дед посмотрел дальше, прикинул. «Все равно небогато, - сказал он. - У нас вон что на Карельском, что в Лисьем Носу отгрохали — как цековские дома отдыха. Тут поскромнее. Оно и понятно, нация маленькая, бедная, а каждый год надо на нобелевские премии насобирать. Раз уж на это дело подписалсь. Иначе прогрессивное человечество не поймет».

«Гитлер капут!»

В Стокгольме Дед проявил бешеную любознательность. На магазины ему было плевать. Три дня подряд он просыпался утром, принимал таблетки от всех болезней, брал с собой бутерброды и уходил. От денег он отказывался, уверяя, что и пенсии еще не потратил, поэтому я решила купить ему хотя бы проездной, чтоб экономил на одноразовых купонах. «Да зачем мне карточка-то? - изумился Дед. - Я и так прекрасно езжу. По ветеранскому!».

Каким образом это срабатывало на всех видах транспорта — непонятно, но он с большим достоинством вытаскивал свое запаянное в полиэтилен удостоверение и громко произносил «Ветеран! Ферштейн?».

«Да ладно, - успокоил он меня. - Ты гордость-то тут не теряй. Что ж они, не понимают, что ли? Приличная нация, мы их от фашистов грудью защитили. Вот и уважают!».

Когда Дед оставался один дома, он страшно скучал. Он говорил, что у него информационный голод. И без конца хватал телефонную трубку, хотя я просила его этого не делать. Со временем наши шведские знакомые стали звонить мне исключительно на мобильник. Но иногда Дед все-таки подкарауливал добычу. «Халоу!» - говорил он, поудобнее устроившись в кресле. Звонивший начинал объяснять, что следует передать. «Я! Я-я...» - иногда вставлял Дед — Я-а-а!». Он с удовольствием выслушивал монолог. Когда собеседник замолкал, Дед говорил: «Э, как тебя? халоу! Ду ю спик инглиш?» Человек понимал, что напрасно мучил человека своим шведским. Он извинялся. Он повторял все по-английски и опять затихал. Дед, поняв, что больше ничего вытянуть не удастся, вздыхал: «Эх, херр хороший, нихт я ферштейн!». И аккуратно клал трубку.

«Очень образованная нация! - рассказывал он потом знакомым в Питере. - Поговоришь с ними по-шведски, чего-то недопоймешь, попросишь, к примеру, перевести на английский — и пожалуйста тебе! Сходу. Раз — и переведут. И по-немецки прекрасно! Один херр мне даже сказал, что он антифашист».

До высшего пилотажа Дед дошел, когда мне позвонили из шведской газеты. Я туда за пять минут до этого отправилась, чтобы помочь с каким-то переводом. Редактор сказал по-шведски: «Фритсон Вильгот. Наталия приедет сюда, или дома останется? Тогда мы можем по телефону...» Дед уловил звуки имени, а также слова «хит» и «эллер» («сюда, или»). Он напрягся. Он понял, что звонит враг. Он сказал: «Фриц - гот? Хитлер? Хитлер капут, и не звони сюда!» Вильгот, который, и правда, немец, встретил меня в багровых тонах и первым делом спросил: «Кто у тебя дома?» Вышел разговор, в процессе которого я узнала о пасторской родне Фритсона, рассказала ему про Деда и дала редактору отыграться. Мы набрали наш номер и Вильгот торжественно сказал: «Гитлер капут, херр ветераан! Господь с нами!»

Однажды Дед пришел очень расстроенный. «Вот ведь, - сказал он. - Шведы, конечно, большие чистюли, но все-таки свиньи. Бросили, понимаешь, макулатуру свою прямо у лифта. Вот такие же книжечки, что ты выбрасывала. Снес я, конечно, на помойку, но не дело это». Пару дней спустя дед опять вспомнил про свиней. «Видят, что за ними убирают, и опять кидают. - сказал он. - Я старый человек, сколько я могу этого таскать. Прямо выкладывают так аккуратненько в коробочке — тащи, дескать»...

Смутные сомнения закрались в мою душу. На двери парадного висело два объявления. «Кто забрал все новые телефонные каталоги с пятого этажа?» и «О пропаже 6 экз. «Атласа дорог» и почтовых отправлений заявлено в полицию».

Семьдесят семь медсестер

Моим стокгольмским соседям наш Дед, приехав на побывку, сумел сразу объяснить две вещи. Во-первых, что он живет в Питере на улицу Турку, а во-вторых - что он интернационалист. Почти все его полюбили, кроме тетушки сверху. И вот почему.

Каждый день Дед учил язык. Вернее, заучивал слова. И чтоб посмотреть, как эти слова действуют, он обращался с ними к окружающим. Особенно поразили его звуки, которых нет в русском языке. За три для он вызубрил тестовую скороговорку «Sjuttiosju sköna sjuksköterskor skötte sju sjösjuka sjömän på skeppet i 'Shanghai'» (77 прекрасных медсестер ухаживали за семью больными моряками с судна «Шанхай»). Произносить это крайне тяжело всем, кроме шведов, поскольку звук «Ш» у них тоже особый. «Sjuk» («болен») у Деда получалось как «шук», а «sjuksköterska» - как «шук щётушка». И он с этими семьюдесятью семью щётушками ко всем приставал. А наверху живет дама нервная и даже, вроде, слегка подлеченная в психиатрической лечебнице. Поэтому когда Дед подступил к ней со своим наболевшим, она от него шарахнулась. Другие же принимали кару достойно и даже шипели Деду в ответ, показывая, как же именно произносится их чудный звук.

Но обучения было мало. Дед сказал, что не может сидеть без работы. Он чахнет в обществе потребления и желает творить. Он пошел в магазин и увидел там универсальный ручной станок, о котором мечтал всю жизнь: и для дерева, и для металла. Сосед-интернационалист финского происхождения, попавшийся на слово «Турку», привез ему этот станок на машине. Дед поставил станок в кладовке и стал требовать заданий.

С отчаяния я попросила его приделать снизу к буковому журнальному столу полочку, чтобы класть на нее телепрограмму. А потом еще починить уключину на весле. Дед принес домой фанеру и железяки. На станке он стал сразу обрабатывать эти материалы, поскольку утром хорошо выспался. Он даже надел маску для ныряния, чтобы кусочек металла не попал в глаз. Я попыталась отвлечь его от ночной смены, сказав, что купила насадки на ботинки против скольжения на льду. Они регулировались — можно было напялить на башмак просто шершавую пластину, а можно — выпустить из нее шипы, напоминающие когти. Деду когти понравились, но он сомневался, что сможет на них ходить и решил потренироваться. А пол в кладовке все равно не жалко.

Станок работал, повизгивая. Дед кричал мне в спальню, что нужна еще и морилка, и пел веселую песню.

В Швеции не принято ходить к соседям и возмущаться, поэтому нервная тетушка сверху в 22 часа просто вызвала «службу ночного шума». Но поскольку она сказала, что кто-то еще у нас кричит и визжит как резаный (фанерка и алюминиевые рейки), то заодно приехала и полиция. На звонок открыла я, велев Деду немедленно выключить станок и сидеть за дверью. Я уже начала было разговаривать с боевым отрядом в прихожей, когда он вышел из кладовки с железкой, в маске и в ботинках с антиледовой насадкой.

Он шел, клацая когтями по паркету, и загадочно улыбался. Полицейские отступили на лестничную прощадку. Дед ковылял дальше, поигрывая железякой. Он прокричал мне: «Че? Наркоманов ловят?» На слово «наркоман» полицейские сделали шаг вперед. Я сказала Деду, что соседка сверху, очевидно, пожаловалась. Дед сказал: «Ишь ты! Скажи этим, что она сумасшедшая». Однако дожидаться перевода он не стал и громко объяснил, покрутив железкой у виска: «Шук!» Чуть подумав, он добавил: «Я — моряк! Семьдесят седьмой! Интернационалист». «Я-я!, - обрадовались полицейские. - Понимаем!»

«Трудно справиться!», - сказала я им потихоньку. Они закивали и сказали, что так и доложат той, что сигнализировала о беспорядке. Дед, подняв маску на лоб, поцокал когтями по кафелю провожать команду до лифта.

Соседка стала ему тепло улыбаться.

Садовая движимость

Шведы — нация, вышедшая из деревень. Поэтому свой клочок земли хотят иметь и городские жители. Кому не светит вилла, тот заводит дачку или просто крошечный «участок колониста», которые имеются в любой коммуне, даже в центральном Стокгольме. За свой «зеленый пятачок» нужно ежегодно вносить небольшую арендную плату. В некоторых коммунах на этих 50 — 100 квадратных метрах разрешено ставить навес или будочку. Там, где живу я, позволяется делать лишь парники максимум два на три метра и гробоподобные гигантские ящики для садового инвентаря.

Дед, как заядлый дачник, не мог не посетить семейные угодья в Швеции.

«Да-а-а, - сказал он. - 80 квадратных метров. Это только если в два этажа...» Я объяснила, что строить нельзя. «Ерунда какая!, - возразил Дед. - Ты ж аренду платишь, эти 50 евро в год? Ну, и...» «Нет, говорю, - на шесть квадратов и только парник». «А у тебя нет парника!, - сказал Дед. - Не пропадать метрам! Будет домик, я в нем прилечь чтоб мог. Приеду летом — и прилягу». Мы сошлись на том, что он будет строить парник, если уж невтерпеж. Все выходные он чертил. Потом спросил, очень ли мне нужен этот ужасный ящик для грабель и лопаты, который просто его удручает. Скрепя сердце я разрешила ящик ликвидировать. «Еще два квадратных метра!», - загадочно промолвил Дед и стал искать телефон парней-украинцев, с которыми познакомился на рыбалке. Через неделю мне позвонили из правления колонии и спросили, что я возвожу. Я честно сказала: «Парник». Председатель извинился. Еще через неделю меня вызвали на комиссию.

У моего участка собрался народ. Дед, стоя на лестнице, достраивал стены второго этажа. Два украинца пилили доски. Толпа молчала в шоке, только пронзительно плакал маленький мальчик, которого не пускали играть в домик. Мы с правлением расселись по бортикам грядок и призвали Деда. Он пришел с гвоздями во рту и молотком. Его стали допрашивать. Он выплюнул гвозди и достал из кармана чертеж. «Объясни им!, - потребовал Дед. - Ящик для грабель два с половиной метра на 80 см. Шесть квадратных метров — парник. Вот вам восемь квадратов. Значит, эту площадь должна занимать проекция крыши на землю — у вас же в шведском государстве такие правила по строительству. А уж на какой высоте эта крыша, в правилах не значится. Вот у меня — пять метров, и что?

Комиссия заволновалась. Ясно было, что домик следует немедля уничтожить, но как? Через неделю пришло предписание, подтвержденное кучей параграфов. Постоянные строения запрещены, разве что парники, но у них прозрачная крыша и высота не более 3 метров. Через два дня домик стал одноэтажным с прозрачной пластиковой крышей. Нам пришло новое письмо — уже от властей коммуны. Дед сказал, что не уедет в Питер, пока не добьется справедливости. Мне было интересно, чем кончится дело — до начала санкций нам дали две недели. Одну из них Дед просидел в кресле, требуя снова и снова переводить ему правила. Наконец, за обедом, он крикнул: «Ой! Какой же я старый дурак, Господи помилуй!» Я решила, что он понял тщетность попыток. Он ушел, вернулся, сияя, с двумя украинцами, посадил меня в их машину и отвез на участок. Домик стоял на месте. «Ты под него посмотри!», - сказал Дед. - Гляди, гляди! Вишь, на чем он стоит?» Домик, действительно, стоял уже не на четырех кирпичах. Он стоял на... колесах! «У них же сказано — постоянные постройки, - назидательно молвил Дед. - А это что? Это ж как велосипед. Взял за гуж, или вон за ручку двери — и покатил себе. Вникла?»

Домик стоит до сих пор. Колесо одно, правда, отвалилось.

Дед и вера

Однажды в воскресенье Дед пошел в стокгольмскую православную церковь. Он вернулся не слишком довольный. «Отстоял службу, - рассказывал он, - вышел такой благостный, как после бани. Приготовил три двадцатки, чтобы подать, как положено. Глядь — а подавать-то некому! Не знаю, как так можно. Ни старушки, никого не поставили. Прямо расстроился. Пошел и негру отдал. Ну что ты спрашиваешь, почему. Почему-почему... Потому, что ему тоже не повезло в жизни, негром парень родился!».

Когда у меня появилась Анна, Дед страшно волновался, что мы ее никак не покрестим. Он приехал в Стокгольм с крестильной рубашечкой и требовал проведения обряда, хотя никогда особо религиозным не был. А тут даже начал рассказывать младенцу о Боге. Однажды он подошел ко мне вплотную и сказал: «Все! Через пять дней крестим. Мне знак был!» Я согласилась. Дед не отходил от Аньки. На следующий день ему опять был знак. Он так закричал из кресла, в котором с утра сидел в майке, что меня буквально сорвало от компьютера. На груди у Деда, под крестиком, расплылось маленькое розовое пятнышко. Я спросила, что это. «Так знак же! - сказал Дел. - У меня крестик уже два дня так... мирно точит».

«Мироточит!» - машинально поправила я и стерла жиденькую кровь. Ранки под крестиком не было. Гордый Дед опять схватил Аньку на руки и покачал перед ее носом крестиком. «Это Боженька!» - ласково сказал он. Анька схватила крестик и тотчас запихнула в рот. Дед поглядывал на экран телевизора и рассказывал о том, как Христос шел по водичке. Анька слушала и драла крестиком десну, из которой вылезал первый зуб. Крестик стал красно-розовым. Я сказала, что в церковь, конечно, пойдем, но чудо в некотором роде объяснилось. Дед страшно обрадовался. Он сказал: «Слаба тебе, Господи, что выяснилось! А я-то думаю, как Он это делает. Знаю же, что по науке все должно быть. Оказывается, это Он через дитя! Сказать-то младенчик еще не может, как ему в церковь надо, но чувствует, что живет в чужой стране и его могут в другую веру запросто переманить. И вот таким макаром знак подает! Ну как после этого в Бога не верить?»

Дед рассказал эту историю стокгольмскому батюшке, и тот тоже подтвердил наличие Чуда. Анна теперь у него любимая прихожанка.

Пишите нам, дорогие наши соотечественники, как Вам живется за границей, что удивляет, радует, огорчает, мучает. И о том, конечно, как Вас приезжают навещать родные из России. Ждем писем и от тех, кто ездил за рубеж лишь на время, но впечатлений набрался много. Не забудьте и фото. Отправляйте свои истории на адрес grat@kp.ru В названии письма указывайте "S drugogo berega"- Или - по-нашему: "С другого берега"