Общество15 августа 2016 17:59

Несвобода лучше, чем свобода

Почему наш народ понимает только язык кнута и кулака
Если ты обращаешься к подчиненному как к ровне, подчиненный теряет к тебе всякое уважение, расценивая твое поведение как крайнюю слабость

Если ты обращаешься к подчиненному как к ровне, подчиненный теряет к тебе всякое уважение, расценивая твое поведение как крайнюю слабость

Фото: EAST NEWS

С год назад у нас в подмосковном дачном поселке появился пришлый человек. Мужчина средних лет откуда-то из глубины России-матушки. Срок за плечами (а ходка для провинции, это как знак качества человеческого капитала, кто не сидел – тот не пассионарий). Тихий, замкнутый, согласный на любую работу за любые деньги. Его сначала приглашали что-то по мелочи подлатать – он слушал хозяина, безмолвно кивая бритым, загорелым, изрытым морщинами черепом. Потом, видя сноровку и аккуратность, стали поручать дела посложнее. Поселок на тот момент держала мордовская бригада, в нее он вливаться не стал, мордовские затащили его к себе в вагончик и отметелили. Зализав раны, приволакивая ногу, пришлый взялся за старое. «А ты не так прост», подумали мордовские, и натравили на него ментов, обвинив в краже инструмента, который, для убедительности, ему и подкинули.

Победа казалась полной, на ментах ломаются все, но этот не сломался. Обладая вертким умом и выказав вдруг талант оратора, пришлый доказал полиции свою невиновность, хотя это и стоило ему полугода мытарств. После этого он сколотил свою бригаду, осел где-то поблизости, домик купил, перетащил семью, в общем, жизнь удалась.

И недавно я пришел к нему в гости. Все те же залатанные штаны, грязная майка, но нашего героя не узнать. Распрямились плечи, стал властным взор, появился хозяйский шаг. Из глубин хлева хрюкают свиньи, в центре двора работник надраивает убитую машину шефа. Работник худой, бритый наголо, коленями уперся в перемешанную с навозом глину, увидев меня, улыбнулся, как оскалился.

- Ты че, ослеп, вот тут натирай лучше, - мужчина слегка пнул работника в бок, - Если хоть пятно замечу, полетишь назад в свою дыру дикой уточкой.

Я не верил своим глазам. Испытав на себе все ужасы скотского обращения, наш герой, едва выправил свою жизнь, сам стал деспотом, не чувствующим к таким же, каким он был год назад, ни тени расположения.

- А с этим сучьим семенем иначе нельзя, - просто пояснил он, - Они только палку понимают.

Разумел ли он, что и он сам это «сучье семя», что и с ним самим «иначе нельзя»? Выверну вопрос иначе – а кто это, семя-то сучье, что это за люди? Может, только забитые пацаны из провинции?

Переместимся в Москву, в мир стеклянных офисов. Многие, с кем я когда-то дружил запросто, стали большими людьми. И все без исключения говорят примерно одно:

- Управлять – это ломать. С ними иначе нельзя. Да, ломать людей непросто. Этому не учат в академиях управления. Приходится звереть самоучкой. Но, если ты будешь с подчиненными, как с людьми, они тебе на голову накладут.

Вспоминаю одного человека, который стал замминистра в очень юном возрасте. Подфартило. Поначалу он чуть ли не на метро ездил, смеялся над пиджаками коллег-чиновников, предпочитая свитера, и все норовил с подчиненными лаской. Дескать, человек – он же не скотина. Руководитель, который относится к сотрудникам как к братьям, который умеет не приказать, а убедить – только такой руководитель создаст вау-эффект, выведет свою команду, одухотворенную единой мечтой и одним порывом, на звездную орбиту. Демократия против деспотизма. Свобода лучше, чем несвобода.

Но играть в демократию ему удалось не дольше месяца. Он обнаружил, что его презирают даже уборщицы. Он с удивлением заметил, что, если ты обращаешься к подчиненному как к ровне, подчиненный теряет к тебе всякое уважение, расценивая твое поведение как крайнюю слабость. Если ты спустился до меня, значит, ты такое же быдло, как и я. Ни к каким таким звездам никто лететь не собирался. Люди хотели получать деньги и приказы. Хрясь по хребту, а ну, сучье семя, тащи к модернизации, «сучье семя», фырча, напружинивается, встает с погруженных в смесь глины и навоза колен, и, пошатываясь, тащит сидящего на горбе начальника в высокотехнологичное будущее. Так или никак.

Смекнув такое дело, юный замминистра пересел на вызывающе дорогое авто, приобрел где надо коттедж, ввел в речь унижающие человеческое достоинство выражения, и все у него наладилось. Я даже думаю, что так называемое демонстративное потребление, свойственное нынешнему правящему классу, объясняется именно тем, что – иначе нельзя, не поймут, слушаться не будут. Может, и не нужна такая машина. И такие часы. Но какая же ты власть, скажут все, от подчиненного до уборщицы, если у тебя нет таких часов, и если ты не пинаешь меня в пах?

Я стараюсь не играть в обобщения, и скажу аккуратно – я видел на Западе трудовые коллективы, построенные на совершенно других основаниях. Случается всякое и там, но мне кажется, что «мы все тут братья, а я лишь первый среди равных» - это нормальная западная история, немыслимая у нас. Возникает вопрос, почему так.

Исследователи, например, известный политолог Ричард Пайпс, обычно валят все на государство – мол, оно в России такое жесткое, что не оставляет человеку простора для самовыражения. Подчинись или умри. При этом политологи не замечают, что государство – это не нависающий над нами астероид, государство – это мы, и это мы дозволяем государству быть таким. Если у нас суровая власть, если над нами и в трудовой, и в частной жизни висит готовый к удару кнут, значит, так нам хочется. Но почему?

Мне кажется, что для нашего народа выгоды, которые несет свобода, совершенно неочевидны, и свобода не есть в нашем понимании непременная цель. О свободе и ее недостатке могут говорить, но вряд ли ее по-настоящему хотят. Дело в том, что свобода – довольно тяжелое упражнение. Искусство самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность дается не сразу, и путь к его постижению усеян потерями и разочарованиями. Есть ли у нас силы, чтобы преодолеть этот путь?

Мне кажется, нет, потому что наша жизнь и так полна каждодневной борьбы за буквально существование, так что сил на достижение еще и свободы, этого в принципе желаемого, но абстрактного плода, не остается. Я сейчас буду писать банальности, но посмотрите вместе со мной на них еще раз.

У нас непростой климат. В мире не так много стран, где автомобилисты «переобуваются» на зиму. Нам приходится держать шкафы одежды, от маек до шуб, от шлепанцев до валенок. Мы строим дома, в которых зимой тепло, а летом прохладно. Полгода мы боимся, что дорогу замело, полгода, что развезло, так или иначе, мы все время думаем о дороге. Если вы посмотрите на карту, вы с удивлением увидите, что страны с жестким климатом отличаются жестким же характером власти, да и с «правами человека» в традиционном понимании там беда. Если мы страдаем от непостоянства погоды, то где-нибудь в Ираке царит постоянная засуха, и крестьянин вытаскивает тонну камней из пашни прежде, чем бросить семена в свой крошечный надел. Экваториальная Африка только туристу кажется райским местом, стоит там пожить, как обнаруживаются уничтожающие все плоды твоих трудов ливни, ядовитые насекомые, и быстро истощающаяся почва. Норвегия и Канада, страны, где природа, как и в России, настроена против человека, но где тем не менее установлены демократические в европейском понимании институты, выглядят исключениями.

Второе – у нас огромная страна, и львиная доля нашей жизни – это борьба с расстояниями. Москва и Петербург по нашим понятиям рядом, но в Европе это – отрезок от Амстердама до Лиона. Еще столько же, и это будет вся Европа сверху донизу. Можно сколько угодно повторять пошлости про наши плохие дороги, мол, ровный асфальт решает все проблемы. Пока не изобрели телепортацию, 600 километров – это вдвое больше времени и бензина, чем 300 километров, и с этим ничего не поделать.

Наконец, вся наша жизнь проходит в борьбе с бедностью и недостатком ресурсов. Наша огромная страна лежит на нескольких монолитных континентальных плитах, из которых извлекаются разве что песок да гравий, и на которых произрастают лишь трава да нехитрые овощи. Пресловутые богатства Сибири могли бы осчастливить небольшие страны вроде Эмиратов, но на нашу громадную страну не хватит ни нефти, и свеклы. Правящий класс на то и правящий, что стремится оттянуть немногое, что есть, на себя, порождая чудовищное неравенство и тем самым усугубляя бедность в народе.

Ведя борьбу на эти три фронта, с климатом, расстояниями и бедностью, вероятно, у нас нет сил бороться еще и за свободу. Что тут поделать? Останется ли Россия навсегда страной, где всякий или подчиняется, горбясь, или подчиняет, куражась? Ответ очень прост. Мы достигнем всего, чего пожелаем. Но пожелать – это самое трудное, что можно себе вообразить.