Общество

Охотница за олигархами Ярослава Танькова теперь пошла в доярки

Наш спецкор подалась в деревенскую глубинку работать скотницей, дояркой и на току

Сельская жизнь в России - больная тема, о которой не говорят, как в доме повешенного о веревке. Ведь испокон веков Россия была аграрной страной. Большая часть ее территории - села и деревни, а толку? Натуральное молоко в магазинах - белорусское, мясо - норвежское, куры - американские, помидоры - турецкие... Все твердят, что надо «подымать русскую деревню». Но на деле ничего не меняется. Село для городского жителя - «черная дыра», Бермудский треугольник и Зона Стругацких в одном флаконе. Что там творится, мало кто знает. Сведения деревенских бытописателей вроде Шукшина и Белова за полвека устарели, а новых нет. Но вот грянул кризис с массовыми сокращениями. И у русской деревни появились, бесспорно, привлекательные стороны. А что? Воздух свежий, труд физический и без «соискателей должности на конкурсной основе». Зарплаты невелики, но зато половина семейного бюджета растет на огороде или мычит в поле. Можно ли укрыться в каком-нибудь Простоквашино? Мы отправили «сталкера» в ту самую неизведанную Зону - чудом выжившие колхозы!

Примечание. Большая часть имен в этих очерках заменена по этическим соображениям.

Почему Рязань

Мы выбрали Рязанскую область как первое, что пришло в голову в качестве синонима «русской деревни». На запрошенное словосочетание «колхоз - Рязанская область» Интернет выдал с десяток ссылок. Конечно, это уже не советские колхозы. Другие хозяева, другая форма собственности. А слово «колхоз», если и есть, то в кавычках вместе с историческим названием. Эдакий промышленный винтаж: акционерное общество «Колхоз им. Павлика Морозова». Но антураж тот же: коровы - надои, свиньи - опоросы, зерно - страда, председатель - «с-сволочь»...

Само собой, окончательный выбор пал на «им. Ленина» - классика жанра! Колхоз исторический, существует с 1930 года. Мясо-молочное «направление», свиноводство, зерно, картошка, кормовые... Бывший «колхоз-миллионер». В рязанских СМИ и сейчас «ленинцы» постоянно на первых местах по надоям и сбору зерна.

Утро, электричка. Поглядывая в окно, изучаю карту местности. Села со сказочными названиями: Мыс доброй надежды, Снова-Здорово, Свинчус, Ерахтур... С селами соревнуются речки: Хупта, Полотебня, Пра, Гусь, Проня и бесспорный хит - Вобля!

Чем дальше от города, тем экзотичней ассортимент приблудных торговцев: ручки-батарейки-газеты-три-по-цене-одной сменяют россыпи домашних пирожков, корзины с раками и пакеты, набитые свежими карасями по 80 рублей кило. Народ сонный - кто после суток из соседнего городка, кто и с многодневной вахты - из Москвы. Людей немного, но все свои. Вновь заходящие здороваются с доброй половиной вагона, занимают друг другу места. Идут контролеры.

- Любушка, оставь девочку! Свои! - пытаются избавить меня от проверки дружественно настроенные соседи по лавочке.

Но строгая пергидрольная блондинка Любушка непреклонна: «Ваш билетик», - и уже мужикам:

- Не обессудь, Саныч, нам начальство в план ставит набрать 150 тысяч в месяц. Кто не собрал - премии лишают.

«Когда я был засранцем...»

В электричке за мной начинает ухаживать сосед по лавочке: «Я Сергей, но не Есенин, так, Сергей-воробей - ни пристегай, ни пришей». У Сергея ранняя седина в шевелюре, беззащитно-рыжие ресницы, косматые брови и невинные голубые глаза. Сверкая золотой фиксой, Не-Есенин воспевает отсутствие косметики на моем лице в стихах собственного сочинения: «...он не крашенный помадой и косметикой другой, как приятно, как приятно видеть милый образ твой».

Мой воздыхатель - путеец из Рязанской области. Как сам уточняет, «заведующий рельсами». Но его служебный журнал, тупо разлинованный на прозаические графы «Стык рельса», «Стрелка» и т. д., исписан не столько цифрами, сколько стихами собственного сочинения. Качество так себе, но если учесть, что писал это обычный «Сергей Не-Есенин» из Рязанской области...

Тут и лирика: «Мне не вернуть тех дней уж боле, когда я молод был и юн. Когда я бегал в поле с ранцем, когда, сказать так, был засранцем. Когда с девчонкою дружил и, с ней гуляя под луною, мечтал назвать ее женою...»

И политика: «Из Китая и США поступает к нам лапша, и из Франции-Канады нам пришлют того, что надо. Сроду было у бабки - и бизоньи потроха, и лягушьи лапки. Сыр Голландия везет, право, братцы, нам везет... А свое осталось в поле - и картошка, и морковь, и ко всей земле любовь».

И социалка: «В краю березового ситца уже березок не видать - проездом был один начальник, сказал березки те срубать. И не растет уже рябина, не прилетит сюда снегирь... Что за дурак, что за дубина сказал березку ту срубить?!»

- Это я о показухе на нашей железной дороге! - воинственно вскидывает голову поэт. - Вдоль всей железной дороги на 20 метров положено выкорчевывать деревья. Но чиновники просто спиливают их. Работы приходится проводить чаще - пни-то обрастают гораздо быстрее, чем новая поросль, - а значит, и своровать получится больше. В результате вдоль дорог - изогнутые, коленчатые мутанты! Сердце кровью обливается.

В сумке у Сергея бережно хранится полуистлевший листочек военных лет: письмо отца, адресованное другу. И Сергей постоянно повторяет его стихи: «Что наделала война - мать осталася одна...»

- Отец лапти плел и тоже стихи писал. Плести я так и не научился, а вот стихосложение передалось... Только маме моей его стихи неинтересны были. Все пожгла. И почему все бабы такие? Я вот жене тоже стихи пишу, а она не понимает. «Каким ты ядом опоила, какой отравы подлила? И чем меня ты накормила, что так свела меня с ума?!» Не понимает! Бабы все одинаковые. Начнешь читать стихи, за маньяка принимают. Вот когда 40 кило малины из лесу принесу, рыбы наловлю и получку отдам, тогда хороший. Жена-то моя тоже и шьет, и вяжет, но вот любить... Не умеют любить наши бабы! Ты к ней с лаской, а она - то Маня спит, то Ваня спит... Из-за этого выпиваю - сам себе иногда не рад. Но я ж молодой, мне любви хочется! Эх!

Мужики-соседи, слушая Серегины излияния, согласно кивают и вздыхают, мол, точно-точно, все бабы одинаковые. А я вспоминаю, как те же самые сетования выслушивала из уст арабских мужчин, когда работала танцовщицей в Египте. Мол, их женщины неромантичны, а наши - вот это да. Но арабы-то имеют дело с городскими россиянками и далеко не низкого достатка. А свои тетки у них - те же деревенские, только арабки. А может, это вообще особенность села? Ведь женщине, чтобы выжить в деревне с выводком, нужно быть ой каким прагматиком! А мужчина везде может позволить себе романтизм...

- А ты сочиняй поменьше! - не выдерживает одна из соседних баб. - Мужик должен делом заниматься, а не стишками этими...

Соседние тетки ее поддерживают, но Сергей их даже не замечает:

- Я еще марки собираю, большая уже коллекция. Только никому, кроме меня, не нужна. Даже дочка говорит: «Пап, ты лучше их продай, хоть деньги будут...» Я говорю: «Вот помру - продадите!» Я их всю жизнь собирал, цветы, растения - флора, в общем.

Ну чем не судьба Егора Полушкина из «Не стреляйте в белых лебедей»? Может, из него мог бы получиться второй Некрасов или ботаник, или художник...

- Ты учиться не пробовал? - спрашиваю.

- На какие шиши?

Куда из деревни сунешься без денег? Того же Ломоносова без копейки на учебу взяли. А сегодня все институты платные. Может, потому и спивается наша деревня, что не все рождаются трактористами и доярками, а «лишние» мозги нашей стране не нужны?

Рязань

Центр Рязани - из старинных двух-, трехэтажных домиков. На главной площади - Ленин. Подслушиваю разговор местных пацанов:

- Он войну какую-то сделал...

- Да ты че, дурак? Это бывший президент нашей страны!

Я направляюсь на окраину, к автовокзалу, с которого идут маршрутки в область. Вдоль дорог - остановившиеся стройки. Болотной «тиной» строительной сетки наглухо затянута когда-то известная Рязанская кинокопировальная фабрика.

- По частям распродают, кино-то все равно на японской пленке снимают. Цех химической очистки воды уже продали производителям газировки, - рассказывает водитель маршрутки. - Строятся только торговые центры. Детские сады закрываются один за другим.

Автовокзал расположен близ остановочного пункта Лагерный. Вдоль железной дороги высятся бетонные стены местной тюрьмы.

- Беглых много? - интересуюсь у местного жителя.

- Зачем? Сюда ж «досиживать» отправляют... Положим, дали ему 20 лет, отсидел 17, на последние три года его сюда. Они тут уже почти как вольные люди живут. На территории завод. Там зеки с обычными горожанами бок о бок работают. Вон у меня знакомый крановщик был, 15 лет на севере мотал. А сюда перевели, так он уже и котятами, и канарейкой обзавелся... Только и печали, что каждые два часа должен отмечаться. Какой резон бежать-то?

Наконец большущая вывеска «Рязань-вокзал». Но стоящая напротив - «Граббо - ритуальные услуги» - все равно больше. Учитывая, что Рязань просто наводнена туристическими агентствами, перефразирую Ильфа и Петрова: ощущение от вывесок, что местные жители рождаются для того, чтобы куда-нибудь съездить и, вернувшись, удавиться...

У здания вокзала томятся бездельем таксисты, подлавливающие городских «лопухов», едущих в деревню к бабушке и готовых заплатить месячный оклад колхозника за полчаса езды. Здание вокзала наполнено опереточными типажами: деревенские бабули в чистеньких дешевых халатах, растянутых кофтах, заправленных за ухо платочках и с десятком тряпичных баулов, бережно перевязанных веревочками, бечевочками и прочими тряпочками. Беру билет на Ряжск. Именно по дороге в этот городок находится село Гребнево и сельсовет колхоза им. Ленина.

Маршрутка битком. Где не сидят люди, там стоят баулы. Ноги приходится прятать глубоко под сиденье. Из двенадцати моих попутчиков трое молодых, видимо, едут с занятий в училище. Рыжая-конопатая девушка безостановочно грызет семечки. Еще двое молодых парней, оба в зеркальных узких очках а-ля бандитские 90-е годы, дрыхнут на своих спортивных сумках. Остальные - сельские жители, которым повезло устроиться на городскую зарплату.

Вдоль дороги почти нет деревень. Лишь изредка - автомобильные стоянки и торчащие из-за бетонных заборов трубы заводов. Вслед за ними - городки для обслуживающего эти заводы населения. Каменные пятиэтажки тесно перепутаны с избами, на автобусных остановках вместе с одуревшими от ожидания пассажирами пасутся козы, и вместо голубей помойки разоряют стаи кур.

Слава прошлых лет ценится дешево

Наконец моя остановка - Гребнево. Выгружаюсь посреди деревенской дороги. Под ногами крутятся куры и презрительно потряхивающие хвостами утки. На старом «жигуленке» - целый выводок индюшек, из-за школьного забора на меня шипят гуси, орут петухи, лают собаки и мычат коровы... Мне, привыкшей к подмосковным, давно урбанизированным деревням, просто не верится, что такое сельско-пасторальное великолепие еще существует. Ощущаю, как в затылок впиваются взглядом десятки глаз - из затененных садиков, с той стороны дороги, из тюлевых окошек... Позже будущие соседи расскажут, что о моем приезде вся деревня знала уже минут тридцать спустя: «...приехала какая-то городская, молодая в рваных джинсах... Может, докторша новая или учительница...»

- Где я могу найти председателя Балова? - интересуюсь у бабулек в магазине, основываясь на информации из Интернета.

- Балова-то дома можете найти, только он уже года три как не председатель, - бабушки смотрят на меня с подозрением, как на заплутавшего немецкого шпиона, неожиданно вырулившего из леса посреди XXI века. - А если вам Алексей Трепалин - нынешний председатель - нужен, то он в управлении в своем кабинете.

У входа в сельсовет плакат: «Механизатор, долголетие техники - в твоих руках!» Новенькие информационные стенды: данные по сдаче молока, зерна и мяса за 2008 год и планы на 2009-й. Фотографии передовиков, где среди матерых колхозников «за пятьдесят» затесалась пара молодых мальчишек.

- Доску-то почета в этом году меняли срочно, - рассказывают местные, - потому что губернатор в гости наладился. Старались-старались, да только все даром. Ковалев не взглянул даже, сразу в поля на технику смотреть отправился. Только фотокарточки дорогие зря попортили, их же дождем заливает...

Времена уважения к наградам - в далеком прошлом. Молодые передовики говорят: «Что мне ваш почет? Лучше бы зарплату прибавили». И самое грустное место в деревне - старый, вылинявший, заплаканный дождями стенд с изображением двухметрового ордена Октябрьской Революции, присужденного колхозу в тысяча-девятьсот-лохматом году. Когда-то председатель ездил за этим орденом в Кремль, и вся деревня праздновала. На митинге бабы плакали от счастья. Каждый гордился им как своим личным достижением, а соседние колхозы завидовали. Теперь же многие колхозники и не знают о его существовании. «Какой еще орден?» - недоуменно переспрашивали меня потом тетушки из бухгалтерии. Половина букв указа на стенде так размыта, что прочесть невозможно. Но реставрировать его никто не будет - это деньги. А слава прошлых лет в денежном эквиваленте нынче дешево стоит.

Сельсовет

Управление колхоза и сельсовет располагаются в двухэтажном кирпичном здании. Голое линолеумно-крашеное помещение с вечным эхом льющейся в туалете воды, длинными коридорами и кучей дверей. На доске информации - одинокий листик, объявление, что с такого-то часа принимаются заявления граждан, пострадавших от финансовых пирамид и желающих получить компенсацию.

- Выдали кому-нибудь? - спрашиваю бабулю, зашедшую вслед за мной.

- Какие там компенсации! - машет она рукой. - Говорят, когда по всей стране посчитают, какую-то копейку выплатят... Да только мы не доживем.

- А многие пострадали-то?

- Много... Все ж в носке-то держали да по разным эмэмэмам-то и распихали. А Леню Голубкова, говорят, снова по телевизору показывают, ты не видела? Что ж его, окаянного, не посадили-то? Он же столько людей обманул!

- Так он же только актер! А хозяина посадили.

- Какой он актер? Жулик! За вранье-то ему платили!

В приемной председателя только куст гибискуса и россыпь газет. Секретарь для нынешнего колхоза - непозволительная роскошь. Сам председательский кабинет огромный, гулкий. В дальнем конце, за Т-образным столом сидит председатель Алексей Трепалин. Лет 45, глаза умные и усталые, лицо приятное, интеллигентное, взгляд и голос спокойные. Образ «правильного парня» с советского телеэкрана.

- Кто вам сказал сюда приезжать? - тяжело вздыхает. - Разнорабочих у нас и своих хватает.

- Но ведь страда! Мне сказали, на току руки всегда нужны, а у вас передовой колхоз, зерна много...

- На току во время страды школьники помогают - у них каникулы. И людей у нас достаточно.

- Так ведь говорят постоянно, что молодежи на селе не осталось, что рук не хватает...

- На селе в первую очередь молодые специалисты нужны! А мы и их-то расселить не можем, жилья нет! Вон двое ребят приехали с зоотехнического, так еле-еле их на квартиру устроили. Идите ищите жилье... Если найдете, поговорим.

О том, почему в деревне невозможно снять угол, а также о том, как Ясю приютил местный пьяница и какую ей предложили работу в колхозе, читайте в следующем номере еженедельника.