Дом. Семья

Ромео и Джульетта Второй мировой войны

«Комсомолка» публикует 4-ю главу из романа «Змеев столб»

Издательство «Эксмо» очень рекомендует всем прочитать «Змеев столб» Ариадны Борисовой - книгу, по словам Людмилы Улицкой, «о великой и жертвенной любви, о разрушительном, уничтожающем мир любовном пламени, и о мстительной, сжигающей страсти, и о самоубийстве на почве любви, и об убийстве изменника…» Борисова, по замечанию Улицкой, нашла для своей книги особые краски, особые характеры и особые обстоятельства. Роман Ариадны Борисовой, лауреата многочисленных литературных премий, продолжает традиции Гросcмана, Солженицына, Шаламова...

Герой этого романа - молодой выходец из богатых еврейских кругов, получивший блестящее образование в Европе. Девушка, которую он любит, – русская дворянка-сирота, воспитанная в детском приюте при православной церкви. Между ними непреодолимая пропасть…

Действие романа разворачивается перед Второй мировой войной. Хаим и Мария проходят через все тернии той жестокой эпохи – разлад с близкими, захват Литвы сначала советскими, потом гитлеровскими войсками, потеря ребенка, арест и высылка, смерть близких, ад якутских лагерей. Но любовь побеждает невзгоды и боль.

«Комсомолка» публикует 4-ю главу из романа «Змеев столб».

«Алчная пасть власти»

Массивная металлическая дверь громыхнула за спиной, точно плаха огромной мышеловки.

Несмотря на забранное решеткой вентиляционное отверстие в углу, воздух в камере был куда ужаснее, чем в насквозь прокуренном кабинете Бурнейкиса. Тошнотворный смрад испражнений, поднимаясь от дыры в цементном полу, мешался сверху с запахами пота и страха тех, кто ушел отсюда в тюрьмы. Койка без постели, столик, стул с короткой спинкой – все было выковано из железа и намертво ввинчено в пол. Неусыпный «глазок» поблескивал в двери над закрытой прорезью для подачи еды. Такое же по размеру окошко светилось в стене напротив под самым потолком.

Хаим ходил из угла в угол, чтобы безостановочным движением хоть немного притупить боль безнадежности. В висках отдавался пещерный гул шагов, голова раскалывалась от тревожных мыслей.

Мир повернулся к ним с Марией жестокой стороной. Первоначальная корректность следователя теперь нисколько не обнадеживала Хаима. В отягощенном секретными папками шкафу лысого жили чьи-то изломанные надежды, судьбы, семьи, – и умирали в вырванных с мукой признаниях – доказательствах несуществующей вины.

В том, что его ждут пытки, он не сомневался. Под маской добродушного скептика пряталось истинное лицо. Оно представлялось таким же пустым и непроницаемым, как бездушный лик власти, ничем человеческим не обремененный и непрошибаемый.

…Вернее, не лик, а личинка. Одна из тех, что литыми кукурузно-зубастыми рядами охранки, тайных служб, жандармерии, армии отгораживает от мира людей купол разросшегося яйца власти. Любую политическую личину с произвольным подтекстом может надеть власть, но глазами и слухом она обращена исключительно в себя и занята собственными благами. Слепая, глухая, зато с громадным ртом-пастью. В этой пасти исчезают земли и золото. Сочиняя лицемерные законы, на самом деле огромная глотка бесконечно ест… ест и ест. А для того, чтобы устрашить граждан, надо показательно уничтожать каждого, кто кажется власти неблагонадежным. Так размышлял Хаим, ощущая бессилие перед этим ненасытным монстром, от которого он так хотел, но не смог уйти.

Вина перед женой душила все сильнее. Не подумал, легкомысленный, что, посадив на репутацию даже незначительное пятно, уже не будешь чист…

Он попытался отвлечься надписями на стенах. Какие-то люди выцарапали на них свои имена, даты рождения, числа задержания, будто приравнивая их к дате смерти. Хаим сполз вниз, сел на корточки и, обняв колени, закрыл глаза. Раздразненное отчаянием воображение сейчас же показало дикую сцену: лысый с мерзкой улыбочкой подошел к Марии и…

Хаим начал молиться. Нет, не получалось. Не было света в душе, а из тьмы не родится молитва. Кулаки сжались сами собой. Он не чувствовал боли, однако саднящие в наручниках запястья запротестовали. Он чуть не застонал, вспомнив нежные руки жены… Как же им больно.

Стены камеры могучие, толстые… Если крикнуть громко, откликнется ли Мария? Только бы услышать в ответ ее голос. Или хотя бы подбодрить: я не с тобой, но рядом. Ты не одна.

— А-a-ave Mari-i-ia-a-a-a! – запел он во всю силу легких.

Хаим пел одну из красивейших на земле песен. Плотный воздух в каменном колодце дрожал от напряжения, звуки рикошетили от стен, труб, решеток; сквозь щели в узкий коридор устремлялась музыка несуществующего оркестра.

Камерное сообщество в соседних застенках прислушалось, кто спал – проснулся, кто не спал – оцепенел. Изумленные полицейские бежали по коридору, громко топоча сапогами. Хаим, уверенный, что сумеет выделить голос жены из любой какофонии, не обращал на шум внимания и не услышал ни лязга засова, ни скрипучего поворота ключа.

Дверь отворилась.

— Вот теперь мы готовы поверить вашей истории о великой любви, – сказал в полной тишине Бурнейкис с той самой мерзкой улыбочкой, которую несколько минут назад сочинило распаленное воображение Хаима.

Полицейских следователь спровадил. Они ушли, с любопытством оглядываясь на сумасшедшего артиста в наручниках.

— Где моя жена? – спросил обессиленный Хаим.

— Она ждет вас на улице.

— Вы… вы нас выпускаете?

— Мы сверили ваши показания и нашли, что они во всем совпадают. Решили обойтись без перекрестного допроса. – Бурнейкис отомкнул наручники и ухмыльнулся. – Очевидно, наш осведомитель слегка перепил любекского бордо, вот и почудились московские черти… то есть шпионы.

От свежего воздуха у Хаима кружилась голова. Следователь провел его по освещенному пыльными лампочками коридору и, поднимаясь по выщербленным ступеням в верхнюю часть здания, продолжил:

— Судя по всему, этот герр Дженкинс просто душевнобольной человек. Знаете, встречаются очень причудливые разновидности безумцев. Аналогичные письма от них нам поступают нередко.

Лысый говорил о себе «мы», и Хаиму на миг вновь померещились ряды зубастых початков – гвардия лысин, обрамляющих главный овал власти.

Коридор, фойе с дежурной частью, и следователь распахнул уличную дверь.

— Не смеем задерживать, но предупреждаем: вы сами должны быть заинтересованы в том, чтобы поменьше болтать. Забудьте мою фамилию и место, где вам сегодня довелось исполнять Шуберта… Пусть эта история послужит вам хорошим уроком.

— Да, конечно, – рассеянно пробормотал Хаим, совершенно счастливый. На крыльце стояла Мария.

На ближней улице возле «Opel Kadett» вишневого цвета их ждал старый Ицхак. К его плечу робко прижималась высокая голенастая девочка… Сара! Хаим раскинул руки, и она не выдержала, с плачем бросилась ему шею.

— Хаим, нехороший, ужасный, ты совсем забыл меня, а я так скучала!

Он обнял сестренку и отца, поздоровался с шофером. В сердце колыхнулась тревога: за то время, пока не виделись, старый Ицхак сильно сдал, лицо осунулось, под глазами легла сеточка морщин.

Улыбнувшись Марии, отец помешкал и по-мужски протянул ей руку. Они о чем-то заговорили. Сара цеплялась за лацкан пальто Хаима, точно боясь, что брат сбежит. Отступила на шаг, не отпуская, и в глазах мелькнуло горестное разочарование.

— Ты стал совсем другой, Хаим, ты – взрослый дядька!

— А ты все такая же проказница и шалунья, – засмеялся он, дернув ее за косу. – Но выросла, скоро меня догонишь, гадкий утенок!

Девочка нахмурилась, помедлила в раздумье и решила на первый раз простить брата за дразнилку. Сара украдкой рассматривала Марию, ей не терпелось познакомиться с невесткой, но с чего начать, она не знала. Поэтому, едва завершился разговор старших, глянула исподлобья и, как старый Ицхак, подала руку:

— Я – Сара, сестра вашего мужа.

— А я – Мария, жена вашего брата, – весело отозвалась Мария.

Бойкая Сара освоилась и быстро привыкла к «новому» Хаиму, а с невестки не сводила восторженных глаз.

— Дом у нас на Зеленой горе, – тараторила она, сидя в машине между братом и Марией. – Чтобы туда подняться, надо сесть в фуникулер. Когда сверху смотришь, кругом ужасно красиво!

Хаим нагнулся к сидящему впереди отцу:

— Как матушка?

Зная, о чем сын спрашивает, старый Ицхак молча покачал головой.

— Будем вместе ходить в кино, – подхватил Хаим болтовню Сары, – и в театр – обязательно! Я еще Петраускаса не слышал.

— А мы-то слышали, мы слышали!

— Пойдем, куда захотим, вот только заработаем на билеты, – сказала Мария.

— Вы будете работать?! – восхитилась Сара. – Где?

— Еще не знаю. Завтра пойду в городской отдел просвещения, может, в какой-нибудь гимназии есть вакансия.

— Зачем тебе работать? Я прокормлю! – веселился Хаим.

Поражаясь внезапному переходу от безысходности к ликованию, он не мог надышаться воздухом свободы. Страшный кабинет Бурнейкиса, клеветнический донос, заключение в смердящую одиночку – все это с высоты сиюминутого благополучия казалось нелепым недоразумением, о котором со временем можно будет вспомнить и посмеяться. Особенно над комичным письмом Дженкинса: «Об одном из английских монархов господин Готлиб отозвался… окрестив его «настоящим мужчиной» с намеком на противоположный смысл…»

Хаим подавил смешок. А как он пел в камере! Ему и сейчас хотелось запеть от переполнявших душу эмоций.

— Меня изумил профессионализм сыскарей, – тронул он отца за плечо. – Они каким-то образом сумели вычислить наш адрес, а ведь я и на службе никому не говорил, где мы сняли квартиру.

Мария глянула непонимающе:

— Разве не ты сам отправил их ко мне?

Хаим повернулся к жене, обомлев.

— Как ты могла такое подумать?!

— Следователь сразу сказал, что узнал адрес от тебя. Я должна была ответить на его вопросы, чтобы подтвердить твой рассказ о Любеке…

Скрипнув зубами, Хаим стукнул себя кулаком по колену.

— Я – идиот! Наивный глупец! Да, конечно, я сам назвал адрес по телефону! Бурнейкис солгал. Выходит, тебя забрали после, а не до того…

Про то, что с Марией обошлись без наручников и камеры, Хаим выяснил еще на крыльце.

— Ты с кем-то разговаривал по телефону и сказал, где мы живем? – удивилась она. – В чем солгал следователь? Он был очень вежлив и показался мне интеллигентным человеком…

— Это не следователь хороший, а папа помог вам, – насупилась вдруг Сара. – Мы приезжали в охранку днем, когда папа взял из кассы…

— Я накажу тебя, дочь, – перебил старый Ицхак. – Ты болтаешь так же много, как твой брат.

У Хаима снова закружилась голова, и чувство вины комком поднялось от сердца к горлу.

— Отец, я ничего не понимаю… Ты нажал на Бурнейкиса через еврейское общество?

Старый Ицхак устало вздохнул.

— Там, где нет совести, все продается и покупается, сын. Мне не было стыдно. Я ведь знал, что ты ни в чем не виноват.

— Что это значит? – прошептал Хаим онемевшими губами.

— Это значит, что я выкупил у следователя твою свободу, мой мальчик, – мягко сказал отец.