Как по книге писателя XVI века в СССР создавали ГУЛАГ

Главные утопии и самые безумные идеи в мировой истории

В эфире радио КП историк Кирилл Андерсон рассказывает ведущему Михаилу Антонову, почему Декларация независимости США – одна из самых больших утопий в мире.

Антонов:

– В эфире программа «История за пределами учебников», очередной четырехсерийный цикл, который мы решили назвать «Утопия и безумные идеи в мировой истории». У нас в гостях Кирилл Михайлович Андерсон, доцент факультета политологии МГУ. Если выйти на улицу и спросить у обывателей, кто разгадывает кроссворды, наверное, Томаса Мора и его знаменитую утопию вспомнят. А далее – все. На этом, скорее всего, человеческая мысль в большинстве своем застопорится. С кого начнем, с каких безумцев?

Андерсон:

– Давайте просто начнем с понятия «утопия» – что это такое? Это слово, которое очень емкое и его можно трактовать по-разному. Соответственно, утопию можно воспринимать совершенно различным образом. Утопия может означать то, чего нет.

Антонов:

– Или то, чего никогда не будет.

Андерсон:

– То, чего быть не может. То, чего не может быть пока. То, что может быть, но не сейчас. Само слово «утопия», которое было избрано Томасом Мором для своего романа – «Утопия идеального государства» – оно имеет один оттенок. Он мог назвать атопия – то есть, место, которого нет и быть не может. Но он назвал «утопия» – это место, которого, скорее всего, нет. И в зависимости от того, как понимают утопию, к ней относят те или иные произведения или те или иные явления.

Антонов:

– Собственное, любые революции, которые происходили не только в нашей стране, но там французскую революцию можно вспомнить, другие какие-то восстания, они все достаточно утопичного содержания, ну, по крайней мере, их конечная цель. Наше будущее – коммунизм. Свобода, равенство, братство…

Андерсон:

– Если брать бытовую трактовку утопии, как то, чего нет и не существует, то, в общем-то, можно сказать, что мы живем среди утопий и живем в утопиях. Ну, к примеру. Виртуальная реальность, виртуальный мир, в котором сейчас живет, наверное, каждый десятый человек на планете…

Антонов:

– Ну, собственно, вот перед вами – живой пример.

Андерсон:

– Вы проводите в виртуальной реальности больше времени, чем в реальной жизни, наверное.

Антонов:

– При этом я общаюсь с людьми, которых в жизни никогда не видел.

Андерсон:

– То есть, вы этого не можете пощупать, этого нет, но это существует. Это действующая утопия?

Антонов:

– Ну, я бы это утопией не назвал. Это абстрактная реальность.

Андерсон:

– Но реальность интересна тем, что в реальности она, по сути дела, не существует.

Антонов:

– Но я могу сделать так, чтобы это стало реальностью.

Андерсон:

– Но пока вы этого не сделали, это утопия. Потому что, как говорил один из мыслителей эпохи Просвещения, утопия – это преждевременная истина.

Антонов:

– Хорошо, принимается.

Андерсон:

– Другой пример. Декларация независимости США. Утопия или нет? Ее потрогать можно. Но! С чего начинается декларация независимости США. Все люди сотворены равными Создателем и наделены равными и неотчуждаемыми правами, среди коих право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Хорошо?

Антонов:

– Очень.

Андерсон:

– Но в это время в Америке есть рабство, есть индейцы, которых загоняют в резервации. То есть, по сути дела, эта декларация является утопией. То есть, она есть на бумаге, а в жизни ее нет. Потому что никакого равенства белых и черных, никакого равенства индейцев и белых тоже нет.

Антонов:

– Я просто боюсь, что сейчас мы таким макаром до Конституции Российской Федерации дойдем.

Андерсон:

– Давайте возьмем Конституцию 1936 года, знаменитая сталинская Конституция, самая демократическая Конституция своего времени. И в то же время – ГУЛАГ, в то же время репрессии. Тогда во что она превращается? Она превращается в тот же самый остров утопии, который описал Томас Мор. То есть, утопия – это то, что нас сопровождает и преследует на протяжении всей жизни. Поэтому давайте договоримся, что утопия – это все-таки явление политической мысли, мы не будем уходить далеко. Потому что мы к утопии можем привести все, что кажется фантастическим и нереальным. Причем, утопия имеет одну особенность, на мой взгляд. Если хотите, это высокая мода – политическое мыслие. Когда вы видите подиумы Недели высокой моды в Милане, в Нью-Йорке, вы часто видите эти одеяния на улице, в метро, в общественном транспорте?

Антонов:

– Нет.

Андерсон:

– Я тоже.

Антонов:

– То есть, это тоже утопия?

Андерсон:

– Да. Но это не просто утопия. Утопия от кутюр – это то явление, которое позволяет понять, куда все-таки стоит идти, которое дает какие-то ориентиры, которое дает какие-то цели, в данный момент несбыточные. Но это дает какие-то ориентиры. Есть замечательное стихотворение Беранше «Безумцы». Оно включено в знаменитую пьесу Алексея Максимовича Горького «На дне». Там один из героев цитирует: «Господа, если к правде святой мир дорогу найти не сумеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой».

Антонов:

– Ну, понятно – тот, кто запудрит мозги.

Андерсон:

– Запудрит мозги или покажет, что можно не так, а можно еще сделать вот так. Да, это сейчас недостижимо, но в принципе это было бы, может, и неплохо.

Антонов:

– Хорошо, почему мы этих людей безумцами называем?

Андерсон:

– Это назвал Беранже. В русском переводе безумцы – это одержимые. Действительно, те люди, о которых писал Беранже, были одержимы идеей улучшить этот мир. Причем, в отличие от своих предшественников – утопистов 17-18-го и более ранних веков, они пытались ответить на вопрос не только что нужно, что может быть…

Антонов:

– Что делать? По Чернышевскому?

Андерсон:

– Да. Что было бы хорошо. Но был еще один вопрос – как этого достичь. Вот и начиная с 19 века, когда начинается промышленная революция, появляется вот такая попытка – как можно усовершенствовать человечество. Потому что до этого были просто отвлеченные размышления – вот хорошо бы нам было бы проложить мостик хрустальный, как было бы замечательно (почти по Манилову). Но, начиная с Томаса Мора и кончая эпохой предреволюционной, я имею в виду французскую революцию, практически никто не ставил вопроса как это сделать.

Антонов:

– То есть, дальше мечт дело не шло?

Андерсон:

– Да. Причем, если брать Томаса Мора, то здесь ситуация еще более пикантная, если хотите. Томас Мор не надеялся (он писал об этом) и не очень желал осуществления тех порядков, которые он обрисовал в утопии.

Антонов:

– Он же священник.

Андерсон:

– Он не был священником.

Антонов:

– А какое тогда отношение Томас Мор к церкви имел?

Андерсон:

– Томас Мор был сыном и внуком юриста. То есть, дедушка был пекарем, своего сына сделал юристом, папа постарался дать сыну хорошее образование и по специальности Томас Мор был юристом, хотя его тянуло к философии. Он жил во времена Генриха VIII, очень симпатичного монарха, толкового, который сделал не так уж мало в истории Англии. Ну, в частности, с него начинается появление англиканской церкви, она порвала с Папой. Он был жизнелюб. У него было достаточно много жен, он не дотянул до рекорда нашего Ивана Грозного, но, тем не менее, с одной из них он развелся по-королевски – отрубил ей голову за измену государственную. Правда, дочка потом постаралась сделать все, чтобы память о папе немножко вымазать – дочку звали Елизавета, она станет королевой Британии. Так вот, Томас Мор принадлежал к тому небольшому кругу, которого именовали гуманистом – то есть, люди, которые исследовали человека, как феномен и ставили во главу угла не бога, не церковь, а именно человека.

Антонов:

– То есть, человек – высшее божество.

Андерсон:

– Они исходили из того, что каждый человек имеет определенные способности. Каждый человек может за счет своих способностей, талантов, за счет своей силы воли подняться над чернью, подняться над невежеством, подняться над непросвещенностью. То есть, не иерархия родословных, а иерархия умения, знаний и так далее. И вот стоял вопрос о том, как сделать так, чтобы каждый человек получил возможность развивать свои интеллектуальные таланты, потому что с точки зрения гуманистов – то есть, людей Возрождения – кто не философ, тот не человек. Сам человек создан по подобию Бога. Причем, если, скажем, в Средневековье это подобие воспринималось буквально – глядя на себя, можно представить, как выглядит Бог. А гуманисты понимали это несколько иначе. Они понимали так, что человек создан по подобию Бога именно потому, что он единственный из всех тварей, населяющих Землю, наделен разумом. Это тот дар, который дал ему Бог и который он должен развивать. То есть, вот как сделать так, чтобы каждый человек мог развивать свой интеллект, свои духовные качества? Физический труд важен, но он обслуживает плоть, поэтому это вторично, а главное – как развивать интеллект. И вот он придумал – для того, чтобы развивать интеллект, нужен сущий пустяк – нужен досуг, нужно свободное время. Потому что когда вы, скажем, косите или копаете картофельные грядки, интеллект тут не особенно нужен, тут можно без Гегеля обойтись.

Антонов:

– Собственно, мы и обходимся.

Андерсон:

– Да. Но поскольку призвание человека – это интеллектуальный труд и совершенство интеллектуальное, то вот как сделать такие условия, чтобы у всех был досуг? И отсюда вот идея, что мы создаем государство, в котором не будет частной собственности, в котором каждый человек должен отработать свои шесть часов, после чего он абсолютно свободен к занятиям любыми науками и искусствами. Те, кто продвинулся, освобождаются от физического труда, они становятся управляющими. Там равенства нет в утопии. То есть, он создал модель. Причем, эта модель была подхвачена и ей аплодировали практически все мыслители, все гуманисты той поры. Тот же самый Эразм Ротердамский, Петр Эгиди – многие авторы. Потому что он ответил на вопрос – как это сделать. Но самому жить в этой ситуации ему не очень хотелось. А к католической церкви Томас Мор как бы причастен потому, что он был лордом-канцлером. Это было, конечно, для эпохи гуманизма большой карьерой – то есть, по сути дела, верховный судья и отчасти премьер-министр Англии. Человек, который вышел из низов, который своими силами, своими талантами и своим усердием добился этого места.

Антонов:

– И закончилось чем для Томаса Мора?

Андерсон:

– Закончилось тем, что в 1535 году ему отрубили голову. Но отрубили по политическим мотивам, а никак не за утопию.

Антонов:

– Хотя многие энциклопедии говорят именно так.

Андерсон:

– Помимо вот этого идеального острова утопии есть еще одно государство, которое находится где-то в районе Персии, где та же самая ситуация, что в Англии. Идет огораживание, крестьян сгоняют с земли, они не имеют средств пропитания и бродяжничают. Когда их ловят – клеймят, когда второй раз ловят – их вешают. За время правления Генриха VIII было казнено несколько десятков тысяч человек. Для Англии того времени это довольно много. Люди, которые виноваты только в том, что им негде жить, им нечего есть и нет работы. И Томас Мор изобразил государство этих ущербных, в которых таких бездомных собирают в специальные лагеря, одевают специальную одежду и они занимаются общественными работами. То есть, они не ложатся бременем на государство, они помогают государству и они находятся под контролем. И было очень забавно в 1928 или в 1929 году – один советский историк тюрьмы и каторги Гернет опубликовал в журнале «Социалистическая законность» статью, которая называлась «Томас Мор и Уголовный кодекс Российской Федерации». Это время создания ГУЛАГов. То есть, если уж Томас Мор родоначальник утопии и предшественник, как тогда считалось, Маркса – говорит о создании исправительно-трудовых лагерей, то, значит, это все… Вот это одна из утопий, что их иногда вольно трактуют и совсем не так, как намеревался автор, потому что сам Томас Мор, повторяю, не очень хотел бы жить в таком государстве, но, как логическое решение, он его принимал. Так вот, возвращаюсь к его конфликту с Генрихом VIII. Генрих VIII был очень любвеобилен, один из его браков был на испанской принцессе, с которой он потом решил разойтись, потому что он преследовал определенные дипломатические цели, а они не были достигнуты. Но поскольку он уже разводился и для этого Папа Римский давал ему разрешение на развод, а здесь уже надо Папе ссориться с королем Испании, а это чревато, поскольку Испания владеет половиной Италии и католическая держава, – Папа отказал. И вот тогда Генриха VIII решил перейти на сторону реформации, а он до этого был противником реформации и Томас Мор даже написал трактат, который шел за подписью короля Генриха VIII, за что он получил титул защитника веры, в защиту святых таинств, направленный против реформации Мартина Лютера, против протестантов. Томас Мор выступил против короля. Потому что он боялся, что, если король сосредоточит в своих руках и духовную, и светскую власть, это будет прямая дорога к тирании. В результате его обвинили в государственной измене, потому что он был противником развода короля с инфантой испанской и он был обезглавлен… А поскольку фактически вышло так, что Томас Мор выступал против реформации в Англии, то есть, выступал в защиту католической церкви, в конце 19 века его причислили к мученикам церкви, а в начале 20 века он был причислен к святым католической церкви. Так что теперь это святой Томас Мор – покровитель политиков.

Антонов:

Мы переходим к безумцам. Дескать, утописты, они безумцы. Было такое стихотворение. Или одержимые.

Андерсон:

– Томас Мор был первым из череды тех, кого относили к безумцам, хотя он не был безумен. Его книга «Утопия» вышла в 1516 году. Через год начинается реформация Мартина Лютера. И у утопии есть предшественники. Скажем, «Сказание о земле Офирской» Ямбова, «Государство» Платона. Многие утопические романы, скажем, «молочные реки и кисельные берега», была легенда о Граде Китеже. И было многих близких по духу произведений.

В чем отличие Томаса Мора и тех, кто пошел вслед за ним? В его государстве Утопия климат такой же, как в Англии. Столько же городов. Условия труда и орудия труда такие же. Там не летают жареные куропатки, как в стране Кокейн, не льется пиво из колодцев, как в той же самое фантастической стране. Он показал, что с помощью мудрого устройства государства, законов можно изменить жизнь людей. Никакой фантастики. Самая что ни на есть реальность.

Эта линия Томаса Мора продолжалась до французской революции.

Антонов:

– Свифт ведь тоже утопист?

Андерсон:

– Тоже утопист. Даниэль Дефо, потому что «Робинзон Крузо» – это, по сути дела, рассказ о том, как человек, вернувшийся в природу, к законам природы, может изменить себя и окружающий мир. Плюс к этому это гимн предпринимательству. Человек, который взял и своими силами, усилиями переустроил этот мир.

Ситуация меняется в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого веков, когда начинается промышленная революция. Она начинается в конце восемнадцатого века, переходит на девятнадцатый. И здесь раздолье для утопии. И для утопических прожектов.

Утопия – это в какой-то степени симптом состояния общественного сознания, состояния общества. Когда общество вступает в какую-то полосу сумеречную, неопределенности, когда оно находится в каких-то поисках, когда все перевернулось, но еще не устоялось, вот в эту пору появляется огромное количество утопии.

Антонов:

– Были такие времена, когда утопистов не было?

Андерсон:

– Они были все время. Просто больше всего их появляется в переломные периоды, поскольку жизнь общества всегда сопровождается какими-то коллизиями. Причем, они менялись. Кампанелла уже в эпоху первых естествоиспытателей, появляется утопия Сирано де Бержерака, Бекона.

Антонов:

– Посмотрите прогрессивные произведения новых революционных писателей, в том числе некоторых фантастов и о строительстве коммунизма на Луне писали, и о победе мировой революции. Несмотря на то, что это выдавалось, как приключенческие романы, социальные…

Андерсон:

– Сам утопический роман существует и будет существовать. Если брать нашу современную литературу, Кабаков «Невозвращенец», Войнович «Москва 2042». Общество постоянно пребывает в поисках какого-то пути, ориентиров. И поэтому утопия – вещь неизбежная.

С конца восемнадцатого века меняется ситуация. Появляются некоторые направления, которые будут причислены, не без помощи Карла Маркса, к утопиям. Хотя, на самом деле, о ни к ним имели очень небольшое отношение. К примеру, Сен-Симон – один из наиболее крупных людей той эпохи. Человек, который, на мой взгляд, определил развитие общественной мысли девятнадцатого века. Родился он в 1760, в 1824 году скончался. Звали его Клод Анри де Ревруа, граф Сен Симон. Его род вел свою родословную от Карла Великого, короля Франков. Они были древнее Бурбонов. С молодости человек был шебутной, непоседливый. И, как-то поссорившись с отцом, он угодил в тюрьму, куда посадил его собственный папа для острастки. Как феодал, он имел право собственной юрисдикции. Из тюрьмы Сен Симон бежал. Потом его определили в армию. Ему скучно было служить в гарнизоне, и он отправился в составе экспедиционного корпуса в Америку, где американцы воевали за свою свободу против Англии. Парадокс в том, что абсолютная монархия, коей была Франция, посылает экспедиционный корпус на поддержку республиканцев, воюющих против Британской монархии. Антонов:

– Противостояние Англии и Франции ни для кого не секрет.

Андерсон:

– Само по себе, что все идеологические и прочие соображения, они тают, когда речь идет о политике, о конкретных вещах.

Он воевал храбро. Одно время даже служил под началом Вашингтона. Попал в плен к англичанам. Потом уцелел. Вернулся, ушел из армии и начал путешествовать. В это время грянула революция. Он ее принял с восторгом. Ему было интересно.

Антонов:

– И это носитель дворянского титула.

Андерсон:

– Который помнил, что он потомок Карла Великого. Но ему было интересно!

Антонов:

– Притом, он видел, как гильотинировали…

Андерсон:

– Он сам чуть не оказался там. В революцию бывают разные чудеса. В том числе, профессор, который торгует сахарином на рынке или продает какие-то шмотки. Он пустился в спекуляцию. Он, в отличие от многих дворян, которые ничего не умели делать, были чопорными и чванливыми, это был человек сметливый и хваткий. Он занялся земельными спекуляциями. В ту пору во Франции шел процесс, напоминающий нашу ваучерную компанию. Чтобы решить проблемы земель для крестьян, земли, конфискованные у церкви, у эмигрантов, должны были продаваться небольшими наделами крестьянам платежами в рассрочку. На самом деле, все это ушло в руки спекулянтов. И Сен Симон стал одним из таких вот спекулянтов, который сколотил хорошее состояние на этом. Причем, он тянулся еще и к наукам. У него собирались ученые, художники. Потом им заинтересовалось якобинское правительство и он чуть было не оказался на эшафоте. Во-первых, спекулянт, что уже преследовалось. И еще и граф. Это еще хуже. Но паденье Робеспьера его спасло.

Он немножко разорился за время отсидки. Но, выйдя, обзавелся открытым домом. Женился на самой красивой женщине Парижа. У них был брачный контракт на три год, брак продлился один год.

Антонов:

– Сколько ему было?

Андерсон:

– Ему было около сорока лет. Женщина была очень красивая. Вторая после мадам Рекамье, а это самая знаменитая красавица той эпохи.

Протянули они год. Потому что для семейной жизни он был не создан. Потом последовало разорение. Он оказался практически не улице. Почти как в огниве у Андерсона, когда были денежки, солдата все любили. Денежки исчезли – друзья исчезли. И все, кому он помогал, те же ученые, они куда-то исчезли. И один из его бывших подопечных пристроил его на место переписчика в ломбард. Графа Сен Симона. Правда, когда началась революция, от графского титула он отказался. И даже назвал себя Анри Банном (?) Анри Простолюдин. Но, тем не менее, он все равно оставался графом. И никуда от этого не денешься. Его спасает то, что ему попадается его бывший слуга, который к этому времени стал богатым человеком, который, по одной из легенд, а это, скорее всего, легенда, так как источников нет. Но она мне очень нравится. Она очень красивая, я а люблю красивые легенды. Сен Симон, когда был еще юношей, он обязал своего слугу Диара будить его одними и теми же словами: «Вставайте, граф! Вас ждут великие дела». И вот этот Диар дает приют своему бывшему господину. И Сен Симон начинает заниматься философскими проблемами. Сам он будет считать, что специально прошел через вот эту круговерть, через богатство, через бедность, через тюрьму, потому что только в том случае, если ты испытал на себе все каверзы жизни, ты можешь называться философом. Если ты не знаешь жизни, тебе нечего делать в философии.