Премия Рунета-2020
Россия
Москва
-7°
Boom metrics
Общество31 марта 2008 22:00

Дау, мы помним вас...

Недавно исполнилось сто лет со дня рождения великого физика, лауреата Нобелевской премии Льва Ландау.
Лев Ландау.

Лев Ландау.

Недавно исполнилось сто лет со дня рождения великого физика, лауреата Нобелевской премии Льва Ландау. А 1 апреля исполняется сорок лет с того дня, как его не стало…

Всем сотрудникам отдела науки «Комсомолки» шестидесятых годов приходилось писать за академиков, а мне, как ведущему «Клуба любознательных», в особенности много. Мы это делали не ради озорства и вовсе не потому, что академики того времени были народом безграмотным, а потому, что рассказывая о своей науке, ученые начинали говорить как инопланетяне и понять их мог только коллега. Но даже и мне только единожды довелось писать за лауреата Нобелевской премии. Но не парадную речь, конечно же.

Дело было так. Вызывает меня ответственный секретарь редакции Григорий Оганов и поручает написать в «Клуб» от имени Ландау обращение к любознательным. Сначала я обмяк от ужаса, а потом напрягся от негодования: все знают, что великий физик попал в автокатастрофу, насилу выкарабкался и теперь безвыходно находится дома, никого не принимая. Тем более - прессу. Впрочем, мы с ним знакомы: однажды с товарищами я был у него. Еще до того, как случилась беда.

Друг отдела науки, писательница Майя Бессараб, знавшая Ландау со своих детских лет, по-моему, она даже какая-то родственница Коры, жены Ландау, - вот она и уговорила Кору принять меня.

Но легко сказать: принять! Я же должен с текстом идти, чтобы он его прочитал и подписал!

Рука моя не поднималась писать за Нобелевского лауреата, но я это сделал. Получилось возвышенное, эпическое произведение о человеческой любознательности - прямо-таки песнь ей, поскольку именно любознательность, как я утверждал, движет прогрессом человечества. Я и сам в это поверил, когда творил.

Дима Биленкин, зам. завотделом науки и по совместительству известный писатель-фантаст, прочитал мое сочинение, сказал, что совсем не так плохо, как он предполагал. Потом он прошелся по тексту мастерской рукой фантаста - и обращение к любознательным читателям «Комсомолки» стало призывом ко всему прогрессивному человечеству объединиться в едином порыве любознательности.

И я поехал в Институт физпроблем, где работал и жил Ландау.

Кора налила мне чайку и попросила посидеть подождать, пока Дау перестанет ходить. сверху раздавались тяжелые шаги Командора. Это Дау нахаживал километры, предписанные врачом. Почему-то врач не рекомендовал это делать на улице.

Когда шаги стихли, Кора поднялась и пригласила меня за собой.

Я удивился, когда увидел Ландау в постели. Он лежал, натянув одеяло до подбородка и, широко раскрыв глаза, глядел на меня, словно я только что доказал теорему Ферма. Но, наверное, у меня и вид был такой.

«Дау, - произнесла Кора, -…я прочитала, по-моему, все в порядке. Но ты и сам посмотри». Она передала мое сочинение великому человеку, а сама удалилась.

Ландау молча прочитал и ничего не сказал. Я обратился к нему: «Лев Давидович, подпишите, пожалуйста». - «Где?» - спросил Ландау. Я показал место на последней странице. Он медленно и старательно поставил подпись моею ручкой.

Это было последнее выступление великого физика в прессе. Скоро его не стало.

А тот оригинал его выступления в «Комсомолке» - с его автографом я сохранил. Чтобы теперь вам его показать.

Размышления о любознательности

Ваша ежесубботняя страница по науке и технике называется «Клубом любознательных».

Есть понятия настолько общеупотребительные, как бы само собой разумеющиеся, что мы пользуемся ими обычно не давая себе труда вдуматься в их смысл и точное содержание. Не потому ли в Большой Советской энциклопедии не нашлось места для слова «любознательность»? может быть тому есть и другая причина: любознательность мы почему-то не слишком склонны относить к активным и важным качествам человеческого характера. Нередко это слово даже произносится с оттенком какой-то взрослой снисходительности, словно речь идет о чем-то милом, детском, в общем, полезном, но достаточно второстепенном.

Меж тем именно с любознательности начинается познание мира. Даль в своем толковом словаре верно определил любознательность как «дельное любопытство, любовь к наукам, к познаниям, желание поучаться». Пожалуй, это одна из самых ярких и значительных черт молодости, когда происходит становление личности, когда приращение знаний об окружающем идет с особой быстротой и плодотворностью. Вне любознательности нормальное развитие человека по-моему немыслимо. Отсутствие этого драгоценного качества зримо при всяком столкновении с куцым интеллектом, со скучным старичком любого возраста. Если человека покидает любознательность, ее место занимают равнодушие и духовная тупость.

Точно так же жалок и бесплоден ученый без «любви к наукам, к познаниям». Ничто - ни шумная энергия, ни деловая хватка, ни страстное желание научной карьеры не возместят ему этого: он останется пустоцветом, чиновником при науке. То же самое и в других сферах деятельности.

Я не привожу примеров, выпукло рисующих роль любознательности в творчестве, по той простой причине, что нет ни одного настоящего ученого, для которого она не была бы сильнейшим двигателем. Порыв М. В. Ломоносова, преодолевшего труднейшие преграды ради познания и творчества, вовсе не исключение. В той или иной мере этот путь проделывает каждый, кому не дают покоя любознательные вопросы «что? как? почему?».

Думается, что массовая любознательность особенно необходима сейчас, особенно необходима обществу, стремящемуся к творческому развитию личности. Общеизвестно, как быстро теперь умножаются знания. Человек, который постоянно не следит за событиями в науке, рискует в короткий срок отстать от жизни, от понимания многих новых явлений.

Предотвратить это не в силах даже высшее образование: немалая часть знаний, полученных на студенческой скамье, очень скоро оказывается оттесненной в «давно прошедшее время». А если наука ныне оказывает сильное влияние практически на все стороны жизни, то невиданно усилилась и обратная связь: на науке ощутимо сказывается духовный потенциал общества. Чем он выше, тем значительней и, я бы сказал, гуманней прогресс самой науки. Вот почему нам далеко не безразлична степень любознательности членов общества. Ведь это первая и неминуемая ступенька к понимаю, к знанию, к активному и разумному участию в событиях жизни. Не случайно Маркс отзывается о невежестве как о демонической силе, приносящей множество бед.

При встречах с Нильсом Бором, со многими другими выдающимися учеными мне всегда бросалось в глаза бессилие времени превратить их в маститых старцев. Альберт Эйнштейн - вершина физики всех эпох и народов - вероятно, по той же причине так и не смог стать учителем - он постоянно учился сам, но, вы, не мог учить других. Такие ученые, прошу прощения за банальный оборот, и в шестьдесят, и в семьдесят, и в восемьдесят лет молоды душой. В огромной мере тому причиной был их постоянный органический интерес к новому, способность к удивлению и жадно-деловое любопытство к тому, как устроен мир. И склонны они были не столько поучать, сколько поучаться. Именно любознательность, как мне кажется, одна из непременных компонент той молодости, которая не зависит от возраста.

В общественной жизни нужны ветра, которые бы ее постоянно раздували. Без этого сохнет живость, слабеет деятельное начало, наступает застой.

Но хватит. Кто-то верно заметил, что длинные рассуждения - лучший способ усыпления читателей. Даже любознательных.

Лев ЛАНДАУ.