Клавдия Новикова отдала своего любимого мужа японке Хисако

1. Жил в поселке шпион - Ну хоть сейчас скажи: Яков Иванович полковником был, да? Уехал, и ничего ему уже не будет. Признайся, что шпион... - приставал сосед. - Да никакой он не шпион! - с истовой убежденностью отрицала бабушка Новикова. Почти сорок лет прожили Яков Иванович и Клавдия Леонидовна в поселке Прогресс тихо и приветливо, а досужие разговоры постоянно витали над их семьей, потому что в захолустном местечке и сплетничать особенно не о чем, а тут живой самурай с советским паспортом и туманной судьбой. Профессия у японца была самая мирная - дамский парикмахер. А потом он стал в КБО фотографом, понимаете? По всем канонам детективов так и должно быть: портретики-портретики односельчан, а потом раз - и военный объект! За съемщиком, конечно, присматривали бдительным оком простые граждане, а не попался. Но отъезд загадочного Якова Ивановича на родину - на самом деле оказался он Ясабуро-сан - потряс Прогресс на долгие годы. Понаехали японцы, стали снимать все подряд и его как национального героя. - Ну точно полковник, - мучился сосед, но исключительно по-доброму, Якова Ивановича все здесь, собственно говоря, любили. Но жальче жалости было бабу Клаву, зачем отпустила на старости лет? 2. Тихая жизнь со Сталиным на стене Уже почти не осталось старожилов, которые помнили, как появился в Прогрессе японец. Сначала сюда явилась красавица Клава, бывшая коммунистка, энтузиастка великих строек, отсидевшая десять лет по сталинскому и военному времени. Словно одинокий цветок тянулась к проверенным горем людям и все письма писала. Только близким подругам потом призналась, что ведет переписку с плененным в войну японцем, к тому же женатым. - Ну тоже нашла... - насмешничали над ней. Но когда Яков Иванович по своему обещанию через несколько лет приехал к Клаве, женщины обомлели: были в затерханном внешне и захудалом японце необыкновенное благородство, утонченность и лучащаяся доброта. В войну оказался он в Корее со своей японской женой и маленькой дочкой. Когда туда вступили советские войска, был арестован. Магаданский лагерь, потом поселение. Про семью сказали, что погибла. Ясабуро сошелся с русской женщиной, взял ее фамилию и стал Яковом Ивановичем Сальниковым, абсолютно несчастным и забитым человеком. Случайная встреча с Клавой открыла в его жизни просвет. «Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним...» Со временем Яков Иванович адаптировался к обстановке, жить они стали, как все, тихим семейным счастьем. Ушла тоска чужестранца, муж-парикмахер научился замечательно делать «химку», за кудряшками к нему стояли очереди, а краше всех всегда была Клава, жену Яша-мастер причесывал каждый день. Детей у них не было, видно, годы в лагерях не прошли даром. Другого горя им бы не знать, но на каждый неурочный стук подскакивали с сердцебиением: кто пришел, зачем пришли? Однажды по работе послали Якова Ивановича в военную часть для обслуживания населения и он пропал. Потом выяснилось, что не оформили как надо командировку и его посадили в изолятор. Недоразумение, а пережили Бог знает что. В другой раз председатель поселкового совета вызвал Якова Ивановича, сказал: «Завтра собирайтесь с вещами». И повезли в Благовещенск! Оказалось, понадобились услуги переводчика. Пошутил председатель, не подумал, кому это говорит. Современные люди этого, наверное, не поймут. Как не поймут, что в доме секретно хранилась японская газета, привезенная кем-то из Москвы, и Яков Иванович, уже зная ее наизусть, продолжал тайно мусолить для удовольствия. А на стене всегда висел портрет Сталина. Как многие советские старики, они видели в нем что-то великое и не связывали ужасные превратности своей судьбы с диктатором, считая, что все происходило от его неправильного окружения. Когда дело пошло к восьмидесяти годам, старики смиренно и серьезно стали готовиться к смерти, купили даже гробы и поставили на чердак, чтобы меньше хлопот было с их похоронами. Они хотели умереть в один день, так, наверное, и произошло бы, потому что жить один без другого не могли. Но случилось то, чего они абсолютно не ждали. 3. Страдалица Хисако Чтобы резко изменить их жизнь, достаточно было трех слов. Знакомая знакомой, которая часто бывала в порту Находка и встречалась в семье сына с его другом японцем, однажды сказала: - А у нас в Прогрессе тоже есть японец. - Как зовут? - Яков Иванович. - Ну это не японец, - сказал японец. Когда же назвали истинное имя - Ясабуро Хачия, через совсем короткое время вдруг выяснилось: у Якова Ивановича жив брат! Не успел опомниться, как пришла в Прогресс еще одна весточка: второй брат нашелся. А потом - только не падайте - жена и взрослая дочь. От радости и потрясения оставалось только принимать валидол. Все про свою давнишнюю японскую жизнь Яков Клавдии рассказал-пересказал. Раньше отец был состоятельным, у каждого ребенка была собственная няня, а потом пошло разорение, папа предпочел от позора исчезнуть, и мать с шестью сыновьями мыкала нужду, но сохранила всех и вырастила. Отец объявился, когда старший Ясабуро был уже женат, и позвал на заработки в Корею. Там родился и умер маленький сын, а потом народилась дочка. Последний раз видел ее Ясабуро по третьему годику. Сейчас, посчитали, ей уже за пятьдесят. - К вам едут Хачия! - объявили из поселковой администрации. Это были брат, дочь и зять. Все, что они повествовали о жене Хисако, было похоже на сказку. Из Кореи маленькая Хисако, жена арестованного шпиона, выбралась чудом, вынесла в рюкзаке только кремированные косточки сына и дочку. Работала фельдшером-акушером, замуж больше никогда не вышла, верила, что сгинувший муж жив. Когда удалось построить собственный дом, записала его на Ясабуро. Деля заработанные денежки, все время частичку откладывала в банк для мужа. А когда стала стареть, распорядилась, чтобы вклад отдали только мужу, чтобы было на что жить, когда вернется, а ее не будет в живых. 4. Он уехал далеко и навсегда К приезду японских родственников готовились не только Яков Иванович и Клавдия Леонидовна, но и все их друзья. Делали складчину, чтобы принять достойно. - Вот папе первый раз суп сварила и подаю, - умилялась дочь, - а вот рисовые лепешки, которые с собой привезла. Боже, о рисовых лепешках Яков Иванович рассказывал Клавдии всю жизнь, будто не было ничего вкуснее, так мечтал поесть еще разочек. Сколько Клавдия Леонидовна пыталась их приготовить, особенно если муж прибаливал, - все не то! Теперь они могли их отведать. Баба Клава вовсе никакого вкуса не нашла. А Яков Иванович... тоже, и сам тому поразился, отвык. А дочка звала в Японию, старенькая Хисако не могла приехать по здоровью, да и неловко было ей ехать в дом к незнакомой русской жене своего мужа. А как не увидеться с женщиной, которая столько выстрадала? И баба Клава сама стала готовить документы для Якова Ивановича - дед совсем разболелся от переживаний. - Ты что делаешь-то, а? - спрашивали ее соседи. - Как можешь его от себя отрывать? Не пускай! А она долго думала: ей хороший муж все-таки молодой достался, и как замечательно они прожили большую и лучшую часть жизни, а что Хисако видела? Надо было отдать Якова Ивановича, может, и ему лучше будет в Японии. Про последние часы проводов она и сейчас рассказывать не может. Вот собрала вещички, купила кое-что новенькое, скопленные деньги на доллары поменяла. - Я никогда не плачу, никогда не плачу, - только и повторяла, а на самом деле давно заливалась слезами. И долго все мерещился хвост уходящего поезда. 5. «Мы с тобой - сусуки...» Это случилось шесть лет назад. Сначала у нее был острый приступ болезни, а потом она стала жить воспоминаниями и каждый понедельник отправлять письма в Японию. Кучу конвертов ей Яков Иванович заранее надписал. И сначала она любовалась его мелким аккуратным почерком, а потом рассказывала о неделе своей жизни. А он писал о своей и посылал фотографии: вот дом, где я теперь живу, вот кровать, которую мне жена купила, в Японии на кроватях не спят... Сначала он на все смотрел их общими глазами и, зайдя в магазин, все думал: вот это-то моей бабуле пригодилось бы. А однажды вдруг начал ей письмо по-японски, и Клавдия Леонидовна поняла, что привыкает. Российскую пенсию она за него получала, складывала горочкой, чтобы передать при оказии. И Ясабуро-сан все-таки вернулся! Чтобы свидеться. Два раза: однажды зимой и однажды летом, подгадал к дню рождения Клавдии Леонидовны. При встречах они начинали смеяться, при расставании плакали, не могли наглядеться, все могло быть в последний раз, ведь обоим перевалило за восемьдесят. Яков Иванович хоть и постарше, но выглядел молодцом. Клавдия Леонидовна воочию видела, что жизнь в Японии пошла ему на пользу. А раз ему лучше, то и ей хорошо, разве не так бывает, когда любишь? И она в душе успокоилась. Жена Хисако письменно ее уже просила хранить Ясабуро, чтобы не простыл, не разболелся, пока у нее находится. Съездить же в Японию в гости по настойчивым приглашениям Клавдия наотрез отказывалась. Старость - она щепетильнее и чутче молодости. Якова Ивановича в Прогресс сопровождали телеоператоры, снимая историю его любви. Программы о Клавдии, Хисако и Ясабуро стали бестселлером. «Рассказы о вас тронули японцев», - слали бабе Клаве международные письма незнакомые люди. А самого Ясабуро звали в разные аудитории вживую рассказывать о том, что случилось пережить. Клавдия Леонидовна, рассматривая фотографии, только качала головой: - Смотри, на десять лет не наговори. А ей наконец торжественно привезли справку из Военной прокуратуры, в которой подтверждалось, что Хачия Ясабуро, арестованный по подозрению в проведении разведывательной деятельности против СССР и осужденный военным трибуналом, признан реабилитированным. - Зачем теперь мне эта бумажка? - прямо спросила добрейшая бабушка Новикова. Но на всякий случай, как водится, спрятала в коробочку с документами: чем дольше век, тем больше скапливается разных справок, фотографий, писем, словно вся жизнь перетекает в них. Хотя последние годы старики писем друг другу уже не пишут. Яков Иванович стал звонить по телефону каждую субботу, по голосам они сразу понимают, какое здоровье, настроение. А кроме того, из Японии передают аудиокассеты с надписями: «Мой голос для бабули». И когда Клавдии Леонидовне вдруг начинает мерещиться в щемящей тишине дома то какой-то стук, то будто пришел кто-то, она включает магнитофон, и раздается родное: «В этом месяце в Японии много дождей идет. Все мокрое, надо солнышко, чтобы просушить. Свекла очень хорошо выросла, зацвела, и теперь будут у меня семена. А огурцы не российские, длинные и большие. Картошки у нас не едят, а я толченку сделал. Помнишь, в дождливый день картошку копали? Пчелами занимались и корову Красулю искали? По грибы ходили, мотоциклом ехали на сопку. У нас разводят опенки другие, белые, и продают круглый год, только запаха никакого. Когда был у тебя в гостях, очень расстроился, что «титан» не работает. Я Толе все показал, как отремонтировать, а он, наверное, на рыбалку уехал, некогда тебе помочь. Ты там позови кого-нибудь, надо заплатить. Хотел деньги тебе передать, но ты не возьмешь. Но, может, возьмешь немножко? Помнишь, записал тебя на магнитофон, а ленту нигде не найду. Если у тебя осталась, пришли на память - когда ты ночью рассказывала, как тебе плохо. Каждый день буду слушать и чувствовать тебя рядом. Хоть чтобы полдня, молю, было у тебя спокойно. Ты за себя никогда не думаешь... Теперь песню тебе напою. Помнишь, твой день рождения, когда к нам Тамара приходила и Вовка? Я пел тебе эту песню, может, ты забыла? Помнишь, на берегу видели цветок, беленький с кисточкой... По-японски он называется сусуки. Это я - сусуки, и ты - сусуки, по-настоящему не цветем, никто не видит. Потому что цветы только в нашем сердце...» Не понять было языка долгой песни, но душа разрывалась от тоски. Походила она и на «Миленький ты мой...», и на «Стояли у дороги три сосны...». И было очевидно, что старик поет и плачет.