Как я уходила в монастырь...

Нашего корреспондента Ярославу Танькову приняли сестры женского Ибского Серафимовского монастыря. В прошлых номерах мы рассказали, как с огромным трудом она научилась вставать в полшестого утра, молиться по 10 часов в день, есть жидкую кашу и при этом не жаловаться на жизнь. А дальше было вот что... (Продолжение. Начало в номерах за 23 и 24 октября.) От мира уходят из-за несчастной любви Вере - 27. Среди молодых монахинь она самая старшая и единственная не девственница. Это видно сразу: по взгляду, по повадкам. Вера - статная, молодая и какая-то бархатно-красивая женщина. Очень молчаливая, над губой родинка, в ушах - тяжелые рубиновые серьги. - Разве разрешены украшения монахиням? - спрашиваю я как-то вечером, застав Веру без платка. - Это не украшение. Память об одной истории, - уходит от разговора сестрица. Серьги действительно не украшение - какой толк от них под вечным платком. А какую историю они хранят, спрашивать я не имею права. Не принято это в монастыре. Но в отличие от прозрачно-чистых взглядов остальных сестричек у Веры взгляд тяжелый, как рубины в ушах. Он как бы наполнен прошлым, которого нет у других. Постепенно из Вериных недомолвок, из разговоров с матушкой складывается картина. Была раньше Вера обычной женщиной, окончила институт, исторический факультет. И любовь была, и свадьба готовилась... Вот только предал ее тот, кому больше всего доверяла. То ли ушел, то ли изменил. Вера этого выдержать не смогла и поняла, что больше не сможет поверить. Никому. «Доченька, вернись, ты же красавица, все у тебя еще впереди. Все еще будет», - увещевала Веру в письмах мама. А игуменья по просьбе девушки писала ей ответы, уговаривала понять дочку. Все родственники до сих пор бьются в истерике: «Что за глупость. Надо ее вернуть». Но Вера уже не вернется. Она по полчаса на службах стоит в поясном поклоне не разгибаясь - большой грех замаливает: знает, что не простит никогда. Про укрощение плоти «...И укроти блудные желания плоти нашей», - ежевечерне твердят в правилах девочки. А я внимательно смотрю на их взаимоотношения. Женской любовью там и не пахнет. По-моему, все эти легенды о процветающем в монастыре лесбиянстве появились много лет назад, когда монастырь использовали как разновидность женской тюрьмы. Сейчас же уход от мира - дело добровольное. «Мне это не нужно, - отвечают девочки на вопросы о любви, ласке, мужчинах. - А материнский инстинкт дан Богом, и он подскажет, где я смогу его применить в монастыре». Трудно в это не поверить, глядя, с какой страстью девочки молятся, с какой нежностью смотрят на иконы и как пьянеют от церковных таинств. - Я когда приняла тело Христово, аж голова закружилась и такое тепло пошло, - признается после причастия одна из монахинь. Точь-в-точь мирская девушка, описывающая первый поцелуй или первую близость. Так что популярное «природа возьмет свое» сказано не о монахинях по призванию. У них эта самая «природа» другая. Однако на всякий случай общаться с мирскими мужчинами монахиням запрещено. Переговоры со всеми представителями сильного пола ведет игуменья. Местные парни частенько подъезжают к монастырю на мотоциклах и пьют на ступенях часовни пиво. - Можно, - пристают они к матушке, - мы с вашими девочками поболтаем? - Ничего святого! - ругается настоятельница. - Я им тогда говорю: «Девочки - в селе у вас, с ними и болтайте, а здесь ваши матушки». Но присутствия мужчин монахини не боятся. Днем на территории обители работают деревенские строители. А за оградой в вагончике живет местный «Квазимодо» - старый, потрепанный бомж, говорят, бывший монах, изгнанный за пьянку. Помогает сестрам по хозяйству, воду носит, огород копает. Но все эти мужики опасности не представляют. Они смотрят на монахинь, как на инопланетян, и взаимно стараются держаться подальше. Впрочем, был один забавный случай. Как-то раз приехал в монастырь паломник - инвалид без ноги. Игуменья тогда по делам в городе была. Ася же без благословения матушки приняла странника, чаем напоила, баню ему истопила. - Он, видно, мусоном (так в монастыре называют масонов) был, - заливается краской Ася. - Загипнотизировал меня и хотел наш монастырь разрушить. Игуменья сильно отругала девушку за самоуправство, но на этом дело не кончилось. Несколько дней странник жил в монастырском корпусе для старых сестер, ежедневно приходил на гору, о чем-то постоянно беседовал с Асей. Наконец матушка не выдержала и прогнала калеку, запретив ему появляться. А через несколько дней он прислал молодой монахине любовное письмо с уговорами уйти в мир и коробку шоколадных конфет с ликером. Не знал, что вся почта подвергается строгой цензуре настоятельницы. Конечно же, никакого письма Ася не получила, а за конфеты игуменья вернула мужику деньги. Но с тех пор матушка ругает Асю по поводу и без повода, называет «Иудой», в общем, делает все, чтобы девушка страданиями искупила свой грех. А монахиням теперь строго запрещено без благословения матушки принимать каких бы то ни было странников. Тетрадка для грехов - Сегодня не спи, готовься к исповеди, - повелела игуменья, благословив меня на ночь. - Молись и записывай грехи, все, которые вспомнишь. У каждой монахини для этих целей в тумбочке есть тетрадка. Каждый месяц, идя на исповедь, девочки вырывают заполненные листочки и зачитывают их батюшке, а потом сжигают. Ни один, даже самый маленький грех не должно утаить на исповеди, поэтому заполняют свои тетрадки монахини каждый день. Пишут не только те грехи, что за день случились, но и те, что из детства вспомнили. «В чем каяться этим овечкам?» - не понимала я, пока не прочла православный список прегрешений и не поняла, что виновна во всем, кроме, пожалуй, убийства. Если верить святым книгам, в миру мы грешим все время: поболтал с подружкой за жизнь - грех (пустословие), потратил лишнее время на приготовление какого-нибудь особенно вкусного блюда - тоже грех (чревоугодие), подумал про дурака, что он дурак, - снова грех (не осуди)... И уж как в монастыре с этим делом борются! Именно поэтому здесь не приветствуются разговоры на любые темы, кроме божественной. Поэтому запрещены газеты, радио, телевизор, книги и песни мирского содержания. Даже засаливая на зиму укроп, девушки хором поют псалмы. Особенно трудно, по признанию самих монахинь, гордыню побороть. - Все письма, в которых люди хвалят нас за монашеский подвиг, я приказываю девочкам жечь, - вздыхает матушка. - А что поделаешь?! Нельзя такое хранить, а то в прелесть впадем (возгордимся). Да что там! Как-то за столом я спросила у девочек: «Кто-нибудь из вас учился в институте?» В ответ - гробовая тишина. И только потом, задавая этот вопрос в лоб каждой девочке по отдельности, я выяснила, что половина из них получили высшее образование. Но гордиться даже хорошими поступками - грех. И девочки предпочитают скрывать свои достижения. А их тетрадки полнятся записями типа «грешна: из-за дождя была в плохом настроении»; «не выспалась и хотела, чтобы поскорее закончилась служба в церкви»; «обиделась на сестру Наталью»... - Я несколько лет не могла на исповеди признаться в одном страшном грехе, - рассказала мне как-то одна из монахинь. - Стыдно очень. Мы в детстве с друзьями в пруду купались и в воду пукали, чтобы пузыри шли. Такой срам! С тяжелым вздохом закрыла я в тот вечер приготовленную было тетрадку: не удалось мне исполнить «послушания», данного матушкой. Ведь ни тетрадки, ни всей ночи мне не хватило бы на «полный расклад» моих грехов, даже если не учитывать «плохих настроений из-за дождика». (Продолжение следует. В следующем номере (29.10.02) вы узнаете: как бесы обварили лицо монахине за то, что она помылась в грязной бане, почему в монашеской келье смерть становится видимой и имеет запах и как монахини творят чудеса.)