Когда сгорающий от рака человек просит убить его - он молит о помощи

- Запомните, здесь нельзя говорить о смерти. Наши пациенты не умирают, они - уходят! - предупредила, закрывая за мной дверь, сестра-хозяйка. Хоспис - это место, где доживают свои последние дни люди, находящиеся на четвертой стадии рака. Четвертая стадия - это приговор. Спасение невозможно. Остается лишь ждать. Ночью, как и днем, жизнь кипит. Особенно в столице. Люди рождаются, умирают, пекут хлеб, печатают газеты, куда-то уезжают, кого-то бросают. Причем подмечено: и рождаются, и умирают ночью чаще, чем днем. Несправедливо, что ночная жизнь остается для нас почти неизвестной. Отныне справедливость восторжествует: наш корреспондент Юлия ЮЗИК будет работать, пока вы спите, чтобы потом в подробностях отчитаться перед вами. Первая ночная смена - в хосписе, - надеемся, она будет последней настолько тяжелой и мрачной. Но это жизнь, и нужно набраться мужества, чтобы как должно воспринимать и радости, и трагедии. 23.40 Нам с фотографом выдают белые халаты и шлепанцы. - Сейчас все пациенты отдыхают, но ночи у нас беспокойные. Пока тихо, пойдемте, покажу наш хоспис, - улыбается сестра-хозяйка Оленька. Иду и удивляюсь: фонтанчики журчат, попугайчики трещат, на стенах картины. Почему все так светло и радужно - здесь же умирают люди? Оля словно угадывает мои мысли. - Те, кто у нас лежит, никогда не выздоровеют, у них нет надежды. Мы должны проводить их достойно, красиво, избавить от болей, подарить уют и красоту. Пусть последние. Над каждой палатой светится табличка «Не входить!». Запах лекарств. Абсолютная тишина. - Видите диванчик? Знали бы, сколько слез он впитал, - говорит Оля и показывает на дверь за спиной. - А это морг. Путь человека, который попадает в хоспис, неизбежно заканчивается в морге. Холодильник в нем новенький, импортный, поддерживающий оптимальную температуру. Рассчитан на пять мест. Полочки, одна над другой. Впрочем, к небу все одинаково близко. 0.00 В это время медперсонал делает уколы. Лекарства здесь не простые - морфин, диаморфин (героин). После них веки закрываются, боль притупляется, и человек видит фантастические сны. - Сергей Сергеич, укольчик сделаем? - осторожно будят высохшего старика. Тот тянет руку из-под одеяла. - Вы когда-нибудь слышали, как воет пароходная сирена? Забудете мне укол сделать, услышите. - Дедуля - молодец, бодрячком держится, хотя в последнее время сдавать начал, - тихо говорит медсестра, когда мы выходим из палаты. - Врачи районной больницы виноваты: чтобы он их не доставал, на наркотики посадили, дозы огромные кололи. Теперь мы потихоньку снижаем, а зависимость уже ого-го. - Вы - ангел! - шепчет мужчина, открыв глаза и увидев медсестру Машеньку. Она сделала ему укол, от которого стала таять боль, и погладила по руке. Следующая палата - женская. Почти все спят. Головы закинуты, рты открыты, дыхание тяжелое. - В эту палату не надо заходить, - предупреждает меня медбрат Саша, - здесь онкобольная на стадии разложения. Я застываю на пороге. Этот запах мучительно описывать. Женщина постанывает. Господи, так пахнет живой человек! Судорожно сжимаю руки в карманах халата. Если бы еще одна палата - клянусь, переломала бы себе пальцы. 0.50 Больных здесь - 27 человек. Всех, кому предписаны инъекции, обежали, разбудили, укололи. Теперь есть минутка, чтобы передохнуть. - Все пациенты знают, что их уже невозможно вылечить? - спрашиваю после первого глотка чая в сестринской. - Нет, - сразу отрезает сестра-хозяйка. - Многие не знают даже, что такое хоспис. Родственники привозят, говорят, что это, мол, кремлевская больница - потому такие добрые и чуткие врачи и медсестры. Некоторые так и умирают, ни разу вслух не спросив: «У меня что, рак? Я умру?» Наверное, боятся услышать ответ. - Как же так? - Понимаете, в нашем хосписе человек не может умереть от боли. Это в больницах человек кричит, сходит с ума. У нас боли не дают «разгуляться». Только началось - укол. После него наступает облегчение, и многие думают, что, раз боль ушла, значит, они идут на поправку. - Может, так действительно гуманнее? Это же невыносимо жестоко - сказать человеку: ну, братец, месяц-два максимум! - Жестоко, когда человек обманывает сам себя. Нужно иметь мужество, чтобы признать: я скоро умру. У меня есть два месяца, чтобы завершить дела, попросить у кого нужно прощения, поставить точку и расписаться. - А нужно ли бороться за жизнь, если она, жизнь, вот такая? - К нам однажды приехали с телевидения. Вера Васильевна, наш главврач, их приняла. Они: ведь есть эвтаназия, это милосердие... Она им такой отлуп устроила, за пять минут корреспондентка расплакалась. «Когда ваш близкий, сгорая от рака, просит: убейте меня, это значит, он кричит вам: «Я не хочу умирать, но мне стыдно быть обузой». Это крик о помощи. Умирать всегда страшно, ведь никто точно не знает, есть ли жизнь там». «Таких спокойных ночей у нас давно не было!» Ночь протекает тихо, как кровь в венах онкобольных. В 4 утра зазвенел звоночек: кто-то зовет на помощь. Я с медбратом Сашей шаркаю в палату. - У этого мужчины рак кости, но он об этом не знает, - говорит Саша. - У него уже четвертая стадия была, а он на работу ходил, боль в спине глушил баралгином. В семье семь человек, и все в одной комнате. Он на полу спал, представляешь? А в одно утро проснулся и встать уже не смог. Его обследовали и к нам привезли. Мы подходим к палате и замолкаем. Мужчина читает книгу. - Братец, уже семь утра-то есть? Болит, зараза, спасу нет! Может, уколешь меня? - Сейчас, шприцы подготовлю, - тактично отвечает Саша. Наркотики положено делать в 5.00. Еще целый час. - Он все на работу хочет побыстрее. Выздоровею, говорит, - сразу на завод. Но это, боюсь, у него уже не получится. Возвращаемся на пост. Медсестричка разводит руками: - У нас таких спокойных ночей давно не было! То боли, то с легкими проблемы, то в туалет... Ни минуты покоя! В предрассветный час многие умирают. Не знаю, что за мистика - один вызов за всю ночь! Наверное, от вас какая-то положительная энергия исходит! 5.00 Очередные уколы, чтобы подготовить больных к утренним процедурам: больного моют и меняют белье. Рак - это одна нескончаемая боль, боль при любом движении. Для того чтобы суметь повернуть человека на бок, ему приходится колоть наркотики. За час наркотик снимает боль. В 6.00 начинаем. - Чего стоите в стороне, берите белье! - Мне в руки ухает пачка постельного белья. Молодая медсестра Вика ухмыляется и дает мне пару резиновых перчаток. Первая палата. Включается свет. Мне становится не по себе, ведь ночью уколы делают при тусклом освещении. Больная, которую нам предстоит помыть, - пожилая Елена Павловна. Розовое лицо, тонкие руки и ноги, на голове - седой пушок. Блаженная улыбка. Как ребенок. - Рак мозга, - тихо шепчет Вика, и, убирая одеяло, говорит с нежностью: - Доброе утро, Елена Павловна! Умоемся? Спинку протрем? Бабулечка улыбается. Ребята разбавляют пенку водой и начинают: глазки умыли, грудь и подмышки, все тело. - А теперь подмывание... Человек гниет с ног Хоспис - не только пафосные мысли об уходящих. Это адский труд. Черная работа молодых мальчиков и девочек, подмывающих больных старушек. Надевающих памперс взрослому мужику. Я морщусь. Мыть разлагающегося, но еще живого человека? Через сколько нужно переступить: брезгливость, боязнь причинить боль, вину за то, что ты здоров... - Протри спину и попу камфорным спиртом, а потом лосьончиком. - И я деревянными руками втираю лосьон. - Каждую складочку протри, а теперь обработаем пролежни, - командует Вика. Движения мои становятся увереннее. Массирую бабуле шею, втирая крем. Ноги пожелтевшие, обтянутые кожей. Рак - неравный соперник. Ты всегда остаешься побежденным. А он, победив, начнет потихоньку, кусочек за кусочком, лакомиться тобой. И начинает с ног. Мой дед - здоровый мужик, который мог завалить руками медведя и влить в себя столько водки, сколько находится в поле его зрения, - сгорел за два месяца. За неделю до смерти он лежал и, отвернувшись к стене, плакал. Его ноги были обглоданы до костей. На днях в хоспис привезли огромного дядьку. У него еще сильные руки, мощная грудная клетка, большой живот, но тонкие, высохшие ноги. И, заходя в каждую палату, я видела одно и то же. Я тащу губки, пену и пододеяльники. - Юля, сейчас лучше тебе выйти, - говорит Саша. - Здесь рак матки. Но раз я работаю в ночную смену, то и должна делать все, что делают они. Подхожу с намоченной губкой. Вика снимает одеяло. «Черт возьми!» - шепчу я, и вода сбегает с губки мне на шлепанцы. Я знала, что рак - это опухоль. Она съедает потроха, мозг, пускает метастазы - но это там, внутри. Этого не видно. Оказывается, рак матки - это съеденные половые губы. Черная плесень. Оставьте на неделю кастрюлю с супом, и вы увидите то, что увидела я. Женщина смотрит в потолок, ей страшно заглядывать себе между ног. Чувствую, что сползаю на пол. «Только бы не при ней!» - твержу я себе, прислоняюсь к стене и так вываливаюсь в коридор. Страшно увидеть, как человек, взглянув на тебя, грохается в обморок. В коридоре сажусь на пол и рыдаю. - Сашка, как можно выдерживать это? Зачем тебе, молодому и красивому, видеть, как страшна смерть? - шепчу я, когда медбрат выходит из палаты. - Ну зачем?! Зная, что не можешь им помочь... - Ну кто-то же должен это делать. Они достойны того, чтобы уйти красиво. Если пропустить через себя всю боль - сгоришь быстро 7.15 Последняя палата. Меняю постельное белье и стараюсь меньше смотреть на лица обреченных. Благо что раннее утро и все в полусне: мне не пришлось ни с кем говорить. - Это прием такой - стараться держать дистанцию, всем помогать, но никого не пускать в душу. Кто это правило нарушает - долго здесь выдержать не может. Все просто: человеку положено хоронить родителей и иногда близких. Раз, два, три. А здесь умирают почти каждый, а то и по два раза на дню. И если пропускать через себя всю боль - сгоришь быстро, - учит меня сестра-хозяйка Ольга. - Дочка, дай... воды... пить... - хрипит старик, которого я укрываю одеялом. Подношу крохотный кувшинчик, приподнимаю ему голову. Глоток, второй. - Спасибо, дочка. Я отошла от кровати и заметила, как на соседней пожилой мужчина пытается что-то поймать в воздухе. Глаза закрыты, движения вялые и беспомощные. - Все будет хорошо, все будет хорошо, - шепчу я как заклинание и ловлю его руку - холодную, восковую. Держу ее в своих ладонях; когда бы еще я поняла, как они горячи! Он кладет их на грудь, я тихонечко глажу их. Он открывает глаза, с минуту вглядывается, пытаясь узнать, кто я. Наверное, в этот миг мы оба обманулись. В нем я видела своего деда, и потому, плача, так отчаянно растирала его мертвые холодные ладони. Он мог видеть во мне дочку, внучку, свою первую любовь. Да разве это важно?! В то утро мы помогли друг другу. 8.05 Мое дежурство подходит к концу. Все молодые ребята с красными от недосыпания глазами, но бодрые и улыбающиеся: этой ночью Бог миловал - никто не умер. Но утром началось ухудшение у одного из пациентов. А это значит, что сегодня хоспис покинет еще один человек. 266-й за этот год. Здесь я поняла, что такое жизнь - Вы не пишите только о смерти, пусть хоть что-то светлое будет, - просят меня. Светлое в хосписе? «Кощунство!» - подумала бы я, только заступив на смену. К утру уже кое-чего понимаю. И вам скажу: хоспис - это не дом смерти. Только здесь я поняла, что такое жизнь. И эти люди, в палатах которых нет зеркал и часов, люди, которые корчатся в страшных муках, - они дали мне урок. - Что больше всего запомнилось? Знаешь, тут одна бабуля лежала, а муж ее все время рядом был, на работу - и к ней сюда скорей. Началось ухудшение - ему звонят, он задерживается, в пробке стоит. Она уже умирает. Только увидела его на пороге - кричит из последних сил: «Милый приехал! Как же я тебя люблю, милый!» Она лежит худющая, в одних памперсах, он ее обнимает... Она умерла спокойно - дождалась. А вы говорите - живые трупы. Они научат нас всех тому, как нужно любить жизнь: отвоевывая свой последний рассвет, последний глоток воды, последнее признание: «Как же я люблю тебя!» МОСКОВСКИЕ ХОСПИСЫ Первый московский хоспис департамента здравоохранения (ул. Доватора, 10, тел. 245-41-06) - основан в 1994 году английским публицистом Виктором Зорза и врачом высочайшей квалификации Верой Миллионщиковой. Имеет выездное отделение для оказания медпомощи на дому и дневной стационар. В Первом московском хосписе могут получить помощь жители Центрального округа Москвы. Остальные - только через направления Минздрава. Кроме Первого хосписа, в Москве работают еще два: Первый московский хоспис для детей (тел.: 324-43-17), хоспис в Юго-Западном округе.