«В семь лет у меня появились первые седые волосы»

Летом 1941 года я заканчивал физико-математический факультет Московского государственного педагогического института имени Ленина. На 26 июня был назначен последний госэкзамен. Мы с однокурсниками успели сдать его и стали осаждать военкомат с просьбой о зачислении в действующую армию. Но нам отказали, пообещав определить в военное училище.

После обращения Сталина по всей Москве стали создаваться дивизии народного ополчения. Я вступил в 5-ю дивизию. Вместе со мной сюда пришли многие выпускники, аспиранты, преподаватели и даже профессора нашего института. А также рабочие и специалисты Московского завода «Каучук» и других предприятий Фрунзенского района столицы. Примерно через неделю нас обмундировали, вооружили десятизарядными винтовками, бутылками с зажигательной смесью и повели в направлении города Рославля. В течение трех недель мы вручную рыли огромные противотанковые рвы. Затем до первых чисел октября держали оборону на рубеже реки Десны. Плохо подготовленные и слабо вооруженные ополченцы не смогли противостоять врагу. Немецкие танки буквально проутюжили наши траншеи. Нас взяли в плен. Всех согнали в деревню неподалеку от Рославля на картофельное поле. Утром колонну погнали в Рославль, а затем и дальше, в направлении Смоленска, пристреливая по пути тех, кто не мог идти. В Смоленске на центральной площади выстроили десятки тысяч пленных. На ломаном русском языке немецкий офицер скомандовал: «Русские - сюда, украинцы - сюда…» Последними назвал жидов. Я бросился в колонну русских: внешне и по чистоте речи не отличался от них. После сортировки нас посадили в товарняк и повезли в направлении Минска. За всю дорогу выдали каждому по чашке сырого зерна. На станциях жители, случалось, бросали в вагоны хлеб и овощи, которые достались очень немногим.

А затем наступил самый кошмарный период моей жизни. Восемь месяцев я находился в фашистском плену, в самом настоящем лагере смерти. Фашистский шталаг* 337 размещался среди соснового леса по обе стороны станции Лесная в 20 километрах от Барановичей.

В прямоугольнике длиной около полутора километров было расположено 14 бараков. По всему периметру - два ряда колючей проволоки, по углам - вышки охраны. Внутри каждого барака - двухъярусные нары. Но и они на первых порах достались не всем: часть людей ночевала под открытым небом. В сутки нам давали миску баланды из гнилой картошки и 150 граммов хлеба. Вскоре в лагере вспыхнула эпидемия сыпного тифа, которая не обошла и меня. Больных сыпным тифом держали в отдельном бараке, в котором люди лежали на нарах навалом, без всяких лекарств и лечения. Лишь немногим, в том числе и мне, удалось выжить. Каждое утро из бараков выносили по 20 - 25 умерших.

Особой жестокостью в лагере отличался зондерфюрер Мюллер, который устраивал ежедневные построения в поисках офицеров, политработников, коммунистов, евреев. Выбракованный человек исчезал бесследно.

Я скрывался под вымышленным именем Гусев Петр Иванович. Понимал: в случае разоблачения меня ждет газовая камера. И даже обессилев после болезни, думал о побеге.

Помог случай. В мае 1942 года меня и еще несколько человек отправили перевозить грязное белье и старое обмундирование из склада в прачечную, которая находилась в 2 километрах от лагеря. Путь к ней проходил по узкой дорожке, окруженной густым лесом. Нас конвоировал вооруженный немец. Я попросился у него отойти по нужде. А затем, воспользовавшись случаем, свернул в лесную чащу и побежал что было сил. Вдогонку раздались винтовочные выстрелы. Но я уже был прикрыт густыми деревьями. Бежал и думал: живым не сдамся. На такой случай специально припас в кармане бритву.

Поплутать пришлось немало, пока не набрел на хутор, где жили женщина лет 50 и ее сын лет 18 - 20. Они отвели меня в хлев, дали сухую одежду и укрыли соломой. Та женщина пекла для партизан хлеб и предложила дождаться тех, кто за ним приезжает.

Вечером я услышал стук колес, увидел телегу с людьми. Побежал им навстречу, не веря в свое счастье. Это было 12 мая 1942 года.

Так я попал в партизанский отряд, вошедший в апреле 1943 года в состав бригады имени Ленина. А та через некоторое время влилась в Пинское партизанское соединение, которым командовал будущий Герой Советского Союза Василий Захарович Корж.

Лев Семенович ГУРЕВИЧ, инвалид Великой Отечественной войны, заслуженный учитель Беларуси.

СПРАВКА «КП»

*Шталагами немцы называли стационарные лагеря для военнопленных рядового и офицерского состава. Шталаг 337, согласно архивному справочнику «Лагеря советских военнопленных в Беларуси, 1941 - 1944», изданному в 2004 году, размещался на станции Лесная Барановичского района Брестской области. Существовал с сентября 1941 года по 19 января 1944 года. Имел отделения в Барановичах (центральная тюрьма, где содержалось до 20 тысяч военнопленных), и в Слуцке. В ноябре 1943 года переведен в итальянский город Мантуя.

В лагере постоянно находилось до 75 тысяч заключенных. Уничтожено около 89 тысяч военнопленных.

«ШАЙМОРЫ - ЭТО БЛИНЫ ИЗ МЕРЗЛОЙ КАРТОШКИ»

В нашей семье я был самый младший из трех братьев: когда началась война, мне едва исполнилось два с половиной годика. Казалось бы, ничего не должен помнить из тех страшных лет, а вопреки всем законам многое навсегда осталась в детской памяти.

Наша деревня называлась Павленята и располагалась на границе Минского и Логойского районов. В километре от знаменитой деревни Окопы, куда часто приезжал Янка Купала. До войны в ней насчитывалось 20 хат, все хорошо знали друг друга.

У бабушки Мальвины была корова. И вот стоит у меня перед глазами такая картина: во двор пришел немец и стал отбирать эту корову. Бабушка начала отбивать свою кормилицу, но немец развернулся и ударил ее ногой в кованом сапоге так, что бабушка Мальвина упала. И он увел нашу корову с собой.

А однажды - это было уже в сорок третьем году - над деревней низко закружили немецкие самолеты и стали сыпать какие-то шарики, от которых загорелся даже песок. Мы со старшим братом убежали в лес, спрятались в ельнике. Взрослые не могли нас найти трое суток. Когда мы вышли, от сожженной деревни почти ничего не осталось.

Взрослые выкопали ямы, накрыли бревнами, получились землянки, в которых мы и жили до 1949 года.

Всегда очень хотелось есть. Плачешь, просишь кушать, а мама сама в плач - нечего дать. Весной ходили с братьями на поле и искали прошлогоднюю мерзлую картошку - называли ее шайморы. Приносили маме - она пекла из нее блин. Очень вкусный блин получался. Но подгоревший. Ведь никакого масла не было.

Веселей становилось летом, когда появлялся щавель, а затем и всякие ягоды. Мы собирали их в лесу рядом с лежащими трупами, которых некому было убирать. Над мертвецами летали тучи мух, но мы не боялись ни мертвых, ни любой заразы. Очерствели от войны.

На всю жизнь запомнился кусочек сахара, который дал красноармеец, наступавший со своей частью на Запад. Колонны шли через нашу деревню несколько суток. Ничего вкуснее не было, чем этот белый кусочек. Я его носил в кармане долго, как сокровище. Достану, лизну - и снова в карман.

В 1946-м, отправляя меня в первый класс, мама схватилась за сердце. И только много позже мне рассказала, как ей стало плохо, когда она увидела на моей голове седые волосы.

Петр Павлович Синькевич. Г.Минск.