Громкое эхо тихого голоса

И в самом деле, негромкая дата для тех, кто привык измерять - гром победы раздавайся - войну лишь датами крупнейших сражений. И для тех, юных, кто не знает, что январь - февраль, когда писалась поэма, - самое тяжелое время нечеловеческой ленинградской блокады, чьим Голосом, Музой, Ангелом (Гранин) Ольга Берггольц была. Писала ночами «тупая, вся опухшая, с неукротимым чувством голода», вспомнит позже Ольга. Ночами, когда ее товарищи по Радиокомитету, перешедшему на казарменное положение, могли наконец уснуть. Они надеялись, что поэма, первая в ее жизни, да еще и к сроку - Дню Красной Армии, - заставит Ольгу, окаменевшую в горе после недавней смерти от голода любимого мужа, очнуться, работа спасет от одолевавшей и ее дистрофии. Поэма была написана в срок, прочитана по радио холодным зимним днем 22 февраля - отчего же опубликована лишь жарким июльским летом? Наверное, и по сию пору «Февральский дневник» - самые неожиданные стихи из всех «датских» стихов, неудержимо рвущихся к громкому пафосу, преувеличениям и казенным призывам. Вот первые строки поэмы: Был день как день. Ко мне пришла подруга. Не плача, рассказала, что вчера единственного схоронила друга, и мы молчали с нею до утра. Какие ж я могла найти слова, я тоже - ленинградская вдова. Потому-то именно Ольга стала голосом блокады, что каждый раз из черных тарелок радио звучали ее простые, проникновенные, понятные всем страдальцам слова. «Проще, проще, проще надо, - требовала она от себя, - ближе к сердцу каждого». Но у ее простых слов и негромкого голоса была покоряющая власть: в нем звучали такие чеканные волевые интонации, что заставляли упавшего встать. Поэма стала ходить в списках. «Тот восторг, та настоящая человеческая радость, с которой реагируют люди на «Февральский дневник», - записывает Ольга в своем дневнике, - ко многому обязывают». И она пишет «Ленинградскую поэму», которую бойцы на фронте, он был в черте города, покупают за... хлеб - 200 - 300 грамм за стихи... «Выше этой цены для меня нет и не будет», - скажет она потом.

Инна РУДЕНКО

После «Февральского дневника», отметят исследователи, Ольга Берггольц стала «настоящим народным поэтом», и именно он стал началом негативного отношения властей к ее творчеству. Секретарь горкома ВКП(б) Шумилов требовал не выпускать «Февральский дневник» в эфир - Радиокомитет посмел его ослушаться. Ольгу, у которой начала развиваться тяжелая форма дистрофии, несмотря на ее сопротивление, командируют в Москву. Она мечтает напечатать поэму, но, оказывается, вокруг блокады заговор молчания - власти «скрывают правду о нас»! Слово «голод» запрещено. Люди не знают, что такое дистрофия. Жданов запретил посылать в Ленинград индивидуальные посылки - из-за возможных «неожиданных политических последствий». Даже после войны Жданов, как и глава ленинградского писательского союза Прокофьев, будут критиковать Берггольц за «преувеличение» и даже «любование» людскими страданиями. А ее книгу «Говорит Ленинград» - о радио, которое было духовным хлебом города, убрали из открытых фондов библиотек и отправили в спецхран. Какое там напечатать... «Нет, они даже не позволят мне прочесть по радио «Февральский дневник», - тоскует Ольга и рвется назад. «Сумма удобств - не жизнь» - и на десять дней раньше командировочного срока уезжает в Ленинград - «пусть и навстречу гибели». Только три месяца спустя блокада вокруг стихов Ольги Берггольц прорвана - «Комсомольская правда» печатает «Февральский дневник» (о, как я горжусь своей газетой!). И теперь каждый может узнать правду о городе, убранном «в дремучий иней», «в уездных сугробах», где «не отыскать трамвайных линий, одни полозьев жалобы слышны». «Уже страданьям нашим не найти ни меры, ни названья, ни сравненья». Но мы не плачем: правду говорят, что слезы вымерзли у ленинградцев. В «Комсомольской правде» 05.07 напечатан «Февральский дневник» - полностью, без единой правки и купюр. Хоть и задним числом обнародовано, но все же так это здорово! Я выловила эту негромкую, но значительную дату в недавно вышедшей большой, любовно созданной издательской группой «Азбука-Классика» книге - «Ольга. Запретный дневник». Всю жизнь Ольга Берггольц вела дневник, тщательно пряча его от чужих глаз, закапывала даже в землю. Эта молодая женщина, красивая, страстно любящая жизнь, еще до войны натерпелась таких страданий!.. ...Двух детей схоронила я на воле сама. Третью дочь погубила до рожденья - тюрьма. Ее дважды арестовывали - в книге, кроме дневника, писем, воспоминаний, стихов, впервые публикуется «Следственное дело Берггольц». Разумеется, по ложному обвинению в контрреволюционном заговоре с целью убить Жданова и иже с ним. Потом отпускали. «Вынули душу, покопались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: «Живи». «Я видела, как растет пропасть между народом и государством». «Я задыхаюсь в том все обволакивающем душном тумане лицемерия и лжи, который царит в нашей жизни. И это-то и называют социализмом?!» Вот с какими «несвоевременными мыслями» подошла Ольга Берггольц к началу войны. А в первые дни июня 41-го воскликнет: «Вот жизнь моя, дыханье, Родина! Возьми их у меня!» Нет, я ничего не позабыла! Но была б мертва, осуждена - встала бы на зов Твой из могилы». Вот это и есть истинный патриотизм: не путать Родину с властным режимом, не олицетворять Отечество с государством. Родина все равно моя, твоя, наша, даже «в венце терновом, с темной радугой над головой». Потому-то Ольга Берггольц и стала Голосом, Музой, Ангелом блокады. Через всю жизнь пронесла Берггольц верность блокадному братству. Умирая, просила похоронить ее на Пискаревском кладбище «со своими», с блокадниками. Власти отказали. Но в надписи на памятнике погибшим «своим» живут ее строки, которые мы так часто (и нередко, увы, втуне) повторяем: «Никто не забыт, ничто не забыто».