Вы не падали в бассейн, полный теплых пряников? Жизни не знаете…

Мои знакомые, весьма успешные люди, загнали своего ребенка на лето в такое место, что никакому Макару с телятами в страшном сне не снилось. В палаточный лагерь, где половина детей здоровы, а половина — инвалиды-колясочники. Условия спартанские: вокруг лес, детей мучают режимом, кормят приготовленной на костре экологически чистой кашей.

Здоровые школьники помогают сверстникам-инвалидам. Выкатывают по утрам к умывальнику, открывают перед коляской двери столовой, приносят тарелки и так далее. Вроде бы не сложно. Но заботиться здоровым о нездоровых приходится целый день, без перерывов. Потому что взрослых в этом волонтерском лагере всего 9, а детей-инвалидов 22. Так что хочешь не хочешь — помогай. Играют, загорают и радуются жизни все вместе — и здоровые, и колясочники. В этом идеология лагеря.

И вот в такое место родители определили свою 11-летнюю балованную Маринку аж на 2 месяца.

— Зачем? — спрашиваю маму Оксану. — Вам ребенка не жалко? Вы ведь с мужем уже столько заработали, что можете отдыхать хоть пять раз в год всей семьей в любой точке мира…

— В том то все и дело! — горячится мама Оксана. — Смотрю на свою тепличную дочу и боюсь за нее. Она ведь думает, что в жизни так и должно быть: проблем никаких, есть деньги на исполнение любых желаний, летом отдыхаем на итальянских пляжах… Какую бы безделушку или гаджет ей ни захотелось — тут же покупаем. Она же понятия не имеет, что бывает по-другому. Как она будет жить, если, не дай бог, наше благополучие вдруг закончится? Мы-то с мужем и по общагам помотались, и дворы мели в студенчестве за копейки. Нас ничем не сломаешь, нам теперь любой ветер — попутный…

Тут надо сказать, что многие мои и мамы Оксаны знакомые в юности работали черт знает где. В таких местах, что без смеха и содрогания не вспомнишь. Один фасовал макароны. Другой выколупывал из железнодорожных букс застрявших там мелких полевых грызунов (те при этом истошно вопили и сопротивлялись). Третий разгребал лопатой горы влажного чая третьего сорта. Большинство не могли рассчитывать на маму-папу, поэтому зарабатывали там, куда принимали студентов без опыта, диплома и протекции в бестолковые 90-е годы. То есть по-горьковски проходили свои университеты в местах диких, странных и неожиданных. И, может быть, именно поэтому без потерь дожили до теплых дней.

Редактор весьма успешного сейчас новостного сайта в юности выпускал пряники. Стоял у конвейера, по которому плыли горячие мучные зайцы и лошади, и следил, чтоб глазурь на них текла равномерно. Ежеминутно собирал излишки глазури с транспортера совковой лопатой, забрасывал обратно в емкость, где она кипела — то ли чан, то ли бассейн.

Другой мой коллега, Борька, производил карамельки с повидлом. Точнее, закручивал на них фантики. Работа — врагу не пожелаешь. Занимались ей в основном мощные женщины-закрутчицы с чудовищно мускулистыми двумя пальцами на правой руке — указательным и большим. Этими пальцами они крутили рычаг машины, завинчивающей фантики на конфетах. Таким вращательным движением, напоминающим поворот ключа в замке зажигания. По часовой стрелке — против, по часовой — против… И так целый день. Остальные части тела, кроме двух пальцев, в трудовом процессе не участвовали. Поэтому закрутчицы всю смену сидели у своих станков на табуретках и читали дамские журналы. Пальцы двигались на автопилоте. От 8-часового сидения женщины наращивали себе тугие задницы и кустодиевскую пышность во всех прочих местах. Именно это телесное богатство помогало утомленным работницам выносить с фабрики «Мишку косолапого» и вафли «Артек» в неограниченных количествах.

Надо сказать, воровали на этой фабрике дольчевиты практически все. Пёрли, тырили, комуниздили. На проходной сотрудников, как водится, осматривали:

— Николаевна, карманы выверни, пожалуйста. Пальто распахни. Ничего с собой не захватила? Ну проходи тогда.

Необъятные от сидячей работы закрутчицы проносили зефир и сгущенку в тайных глубинах своих роскошных бюстов. Дамы были настолько пышными, что вахтер не мог на глаз различить: то ли у гражданки естественный восьмой размер, то ли шестой, усиленный двумя банками сгущенки.

Борьке по понятным физическим причинам этот способ не подходил. И ушлый студент придумал: ходил на работу в куртке с капюшоном. На проходной безропотно выворачивал карманы. А в капюшоне проносил мимо вахтера шоколадки для своей молодой жены. Ну не было у него в студенчестве денег, чтоб купить эту несчастную шоколадку в магазине… Зато теперь Борька с женой вполне успешны. Все-таки опыт выживания на стипендию и полставки закрутчика фантиков в условиях недружелюбной внешней среды — бесценен.

Полный контраст с этой сладкой жизнью — первая специальность еще одной моей коллеги. Девушка подрабатывала чесальщицей на камвольно-суконном комбинате. Баранью шерсть из монгольских степей — вонючую, немыслимо грязную, всю в репьях и в отходах бараньего пищеварения — там превращали в веселые цветные нитки. Дело, кстати, было в городе Чите. Который хотя и равен по площади, как уверял герой Михаила Пуговкина в одном известном фильме, тридцати двум Крыжополям, но все-таки крайне специфичен. Настолько специфичен, что местные называют его ЧиТаго. И есть за что.

Четвертая знакомая, нежное создание с тонкими руками и трепещущими ресницами, с 8 утра до 8 вечера (с перерывом на сиесту) ходила по километровому полю — от горизонта до горизонта. Ломала с высоченных кустов табака листья, складывала их в торбу, привязанную к талии, а вечером сдавала добычу учетчику. Наломаешь за день норму, 15 кило, — получаешь в конце месяца зарплату. Это только в кино знойные кубинки волнительно скручивают табачные листья в сигары на внутренней поверхности своих смуглых бедер. В реальной табачной промышленности нет никакой интриги и изящества. На ногах — пудовые от налипшей грязи резиновые сапоги. Руки и лицо липкие от сока табачных листьев, из-за чего вокруг тебя крутятся все насекомые, какие только есть в учебнике зоологии. Надо ли говорить, что из ломающих табак никто не курит.

Наконец, еще один знакомый задолго до того, как стать солидным пузатым владельцем служебного кабинета с кожаными диванами и белым ковром, 16 месяцев отпахал проводником поезда Харьков — Владивосток. Подался туда, соблазнившись рассказами однокурсников: мол, самый что ни на есть романтичный кайф — ночные нежности с барышней-попутчицей на вагонной полке, которую в дороге мотает из стороны в сторону. Незабываемую, мол, остроту ощущений придает процессу это мотание. Из первого же рейса вернулся похудевший, злой и утративший иллюзии. Во-первых, мотание разочаровало — наврали про ощущения. Во-вторых, оказалось, что проводник дважды в сутки обязан мыть вагонные туалеты. А пассажиры, отдавая в гальюнах дань природе в условиях дорожной качки, вечно промазывают. Плюс хронический недосып и нудные отчеты — сколько стаканов стащили пассажиры за смену, сколько простыней порвали. И самое страшное — полные вагоны хмельных дембелей…

Сегодня никто из этой компании не бедствует. Чем их напугаешь после вагона с дембелями, карамельного автомата и застрявших в буксе летучих мышей? Которых к тому же приходилось доставать голыми руками? Опыт выживания в тяжелых абсурдных обстоятельствах, как известно, шлифует характер. У кого не было такого опыта, товарищи, все-таки стерилен. Кто не падал, поскользнувшись, с тяжелым бидоном молока в бассейн, полный теплой пряничной глазури, кто не зашивал дыры в табачных листьях перед просушкой, кто не дремал в обеденный перерыв на тюке отвратительно вонючей бараньей шерсти — тот не знает жизни.

А родители пяти-шестиклассников — знают, да еще как. Они успели поносить октябрятскую звездочку, а потом хлебнуть по полной всего разнообразия 90-х. Они все время ждут дефолта, рассчитывают только на себя, запасаются гречкой впрок на два года. И с тревогой смотрят на своих детей, которые подрастают в стерильной московской атмосфере, никуда не рвутся и ни с чем не борются. Дети просто живут в той реальности, какая есть вокруг, не сравнивая ее с постсоветским абсурдом. В отличие от родителей — те отравлены страхом «а вдруг что случится, надо ко всему быть готовыми». А у детей мозги устроены не по этой матрице. Лет через 15, когда они повзрослеют, мы, наверное, будем жить в стране с совсем другим массовым сознанием.

Девочка Марина, кстати, из лагеря вернулась подросшая на два сантиметра. Вместо того чтобы изучать там суровую изнанку жизни, она завела подружек-колясочниц и научилась им сочувствовать. Теперь пишет им письма по электронке.