Ирина Мирошниченко: «Я лежала в больнице и медленно усыхала»

В издательстве «АСТ» вышла книга мемуаров Ирины Мирошниченко «Расскажу...», в котором одна из самых закрытых актрис отечественного кино откровенно поведала публике о своей жизни. «Комсомолка» публикует отрывки из этой книги, посвященные самым драматичным эпизодам жизни артистки.

"ОЧЕНЬ ПРАВИЛЬНО СДЕЛАЛИ, ЧТО НАЗВАЛИ МИХАЛКОВА ИДИОТОМ" Представьте, школа-студия МХАТ. Я — студентка этой школы. Уже живу не с мамой. Уже вышла замуж. Мой муж — писатель Михаил Шатров. Живем на «Аэропорте». Не снимаюсь нигде — уже имела опыт и получила по затылку как следует, потому что на первом курсе я рискнула и снялась в маленьком эпизоде в фильме «Я шагаю по Москве».

Сыграла старшую сестру Никиты Михалкова. Позже на том же «Аэропорте» я шла как-то по своей улице домой. Навстречу мне — Андреий Кончаловский. Посмотрел, хитро улыбнулся и сказал: «Я вас знаю, вы моего брата в фильме назвали “идиот”. Правильно сделали».

А через какое-то время он меня пригласил на пробы фильма «Дядя Ваня». И началась для меня совершенно другая жизнь. В творчестве, в искусстве, в кино. И родился уникальный совершенно фильм, и о нем я буду говорить особенно, потому что это одна из самых лучших, на мой взгляд, работ в кино (не только моих, а всей команды) и, прежде всего, одна из лучших работ уникального режиссера Андрея Кончаловского.

Так вот, в школ-студии, в конце первого курса, когда наконец фильм «Я шагаю по Москве» вышел на экраны, я однажды прихожу, и меня вызывают в деканат. Оказывается, я нарушила правила, разве я не знала, что нельзя? Отвечаю: «Знала». — «А почему все-таки?» — «А потому, что хотела». — «А вот теперь значит, отчислена». И все. Я рыдаю. Прихожу в нашу аудиторию, все мои сокурсники спрашивают: «Ириш, ты чего?» А я плачу навзрыд. Все меня понимали.

Но тут же собрали собрание нашего курса, на котором меня клеймили позором. Я понимала, они хотели сказать: «Держись, мы с тобой». Но при этом говорили: «Это безобразие, это недопустимо, строгий выговор, строгий, но не отчислять. Кто “за”?» И все поднимают одновременно руки, чтоб только не отчислить, но суперстрогий выговор с занесением и без заннесения, взгреть по полной программе, но только оставвить. Меня оставили. По затылку я получила.

Плакала, говорила, что больше никогда не буду. И действительно, видит бог, ходили по коридорам за мной многие. Делалось много фотопроб и много предложений. Но я говорила: «Нет, только после окончания. Нет-нет, после окончания»

КАК ПЬЯНЫЕ РЕРБЕРГ И КОНЧАЛОВСКИЙ ПОСАДИЛИ ЗА РУЛЬ Кончаловский устроил невероятный банкет у себя на даче, еще была жива его матушка, Наталья Петровна, которая всем этим руководила, угощала.

Естественно, чуть-чуть все подвыпили. Подвыпил и Андрей, и Рерберг Гоша, оператор, а мы после съемки должны были ехать домой в центр. И Андрей сказал: «Я вас отвезу на “Волге”». А я, поскольку жутко «тверезый» человек, смотрю, они все выпивают, и говорю: «А как же мы поедем?» Андрей говорит: «Не волнуйся». И вот наконец напихивает Андрей целую машину, садится за руль, троих вместе со мной — на заднее сиденье, впереди — он и Рерберг. И едет быстро. Я начинаю говорить, что меня укачивает, что я боюсь. И вдруг Андрей мне: «Так, хватит там пищать.

Если так сильно боишься, садись сама и поезжай. Слабо?» Я сказала: «Нет, не слабо. Я готова». — «Если ты такая трезвая и уверенная, садись». И что вы думаете? Я сажусь за руль и начинаю тихо ехать. Причем, поймите, это правительственная трасса. Николина Гора.

Милиционер через каждые сто метров. У меня нет ни прав, ни документов, сзади сидит веселый хозяин машины, рядом — подвыпивший оператор, и я, вцепившись в руль, очень медленно и очень аккуратно веду машину. Проезжаю вправо.

Андрей говорит: «Дача Буденного. Ну-ка, давай подгазуй немного, сейчас вверх в гору, иначе заглохнешь. Гошь, поддай немного газу». Тут Гоша со всего маху мне на ногу, которая на педали газа, надавливает, и машина рвется вперед. Я, естественно, охаю и думаю, Господи, только бы не разбиться! Говорю: «Прекратите! Я сама! Я сама!» Он ногой давит. Я, значит, с размаху локтем ему по колену. Это великому оператору, которого уже нет ныне в живых. «Прекратите!» И тихо еду.

Что вы думаете, я так доехала до Москвы. Почти что до «Мосфильма», припарковала машину, это у меня было первое боевое крещение. Потом Кончаловский вышел и сказал: «Ну, ты молодец», а Рерберг: «А мне было хорошо, спокойно так. Только очень медленно. Я так не привык».

Я вышла из машины, думаю: «Так, дальше беру такси». И вдруг почувствовала, что у меня обмякли руки, я куда-то провалилась от усталости и от ужаса, от того страха, который вдруг на меня нахлынул, — а если б мы разбились, если б я разбила машину чужую, оператора, самого Андрея Кончаловского, сзади сидела Иришка Купченко... Господи, что это со мной было? Короче, старт был невероятный. АВАРИЯ 13 января 1979 года я еду встречать Старый Новый год с какой-то компанией̆. В это время я пребывала, не скрою, в одиночестве. И просто меня позвали куда-то. Почему-то я была во всем черном.Еду в машине. Затормозила как раз около Склифа, около Колхозной площади, на красный свет. Держу ногу на тормозе. И вдруг сзади в меня влетает черная «Волга». Помню, что меня тряхануло.

Я почему-то выругалась, хотя я не очень это люблю. Открыла дверь, попробовала выйти, и тут меня качнуло, кто-то подбежал. И вдруг я понимаю, что мне плохо. Я села обратно за руль. Доехала до Склифа. Вошла туда и упала. Потом они сделали мне какой-то укол и стали что-то говорить о каких-то людях, что они все извиняются, что это дети очень высокопоставленных начальников, что они случайно не затормозили. Короче, ничего страшного, на машине даже и вмятины нет. А у меня легкое сотрясение.

Стали они меня уговаривать, упрашивать, чтобы я не оставалась в больнице. Отвезли меня домой. Я заснула, утром просыпаюсь, звоню маме: «Мам, что-то мне все хуже и хуже». Вызвала «скорую». И меня отвезли в Боткинскую больницу с сотрясением мозга. Я лежала там довольно долго. Наверное, просмотрели гематому. Потому что я лежала почему-то в эндокринологическом отделении. Что-то мне кололи, что-то делали, как-то меня поднимали. Это было долго, мучительно, муторно.

Проходит месяца два, я немножко очухиваюсь. В это время мне привозят сценарий фильма «Вам и не снилось». Я соглашаюсь и начинаю сниматься. Но параллельно лечу в Венгрию на пробы.

Не успела приехать в Москву, звонят с «Мосфильма» — фильм «Шляпа». Я им говорю: «Мне нужно уезжать в Венгрию». А они мне: «Мы успеем снять до поездки». Я вылетаю в Сочи, но чувствую, что у меня «потягивает» спину, низ спины. Ерунда какая-то, радикулит, что ли. Это я сейчас понимаю, что это, видно, напоминал о себе тот удар в спину, который не только дал сотрясение, но как раз приходился мне в позвоночник.

Приехала на съемки. Мы начинаем снимать первую сцену, с Янковским. И вот после первой сцены режиссер мне говорит: «Нам надо завтра обязательно снять уходящую натуру. Обязательно пляж, ты идешь в купальнике, он лежит на надувном матрасе, потом диалог, потом ты его скидываешь в воду». А на дворе плюс 14 градусов. И по набережной ходят люди в кожаных пальто, в куртках, кто-то в шляпах, кто-то в беретках.

Я к Янковскому: «Олег, давай откажемся, ну, я понимаю, у меня плохой характер, но если вдвоем — то это будет просто акция». Он как-то так очень хитро улыбнулся: «Да ладно, Ириш, ну что ты так нервничаешь? Ну разотрут тебя водкой. Ну и что? Я выпью водки. Три секунды! Ну что делать, раз такой фильм. Да ладно, давай».

Если вы посмотрите фильм «Шляпа», то увидите, как я иду по этому молу, но самое интересное, вы увидите только мой крупный план почему-то, а не мое голое тело в этом бикини. Вы даже ноги мои босые не увидите. Возникает вопрос: зачем это было нужно? Короче, я прохожу, снимают довольно долго. Водку я не пью. Натираться водкой смешно. Я прибежала домой, приняла душ.

Просыпаюсь я утром в гостиничном люксе и понимаю, что встать не могу. У меня как будто сковало позвоночник. А сегодня съемка. Я в ужасе звоню второму режиссеру, говорю: «Я умираю, мне больно очень, не знаю, что такое». — «Сейчас мы тебя вылечим!»

Приезжает какая-то женщина. И куда-то меня везут. Говорят: «Сейчас. Вот здесь специалист. Все сделают». Я с трудом залезаю на стол. И какая-то женщина берет огромный шприц, и мне прямо под копчик, под корешок, его «вгоняет». Я думала, что умру от боли. Потом выяснилось, что это новокаин, на который у меня, кстати, аллергия по сегодняшний день. Я ору и встать уже с этого стола просто не могу. Меня снимают. И под белы рученьки засовывают в машину, везут в люкс. Боль не проходит.

В это время входит какая-то замечательная женщина, дежурная по этажу, а с ней две уборщицы. И одна говорит: «Я тебя сейчас вылечу! Ложись». Стаскивает меня на ковер и начинает по мне ходить, по моей спине. Орала я просто несусветным образом, а встать после этого вообще не могла. Меня положили на кровать на бок. Потому что лежать я могла только в этой позе.

Потом приехала «скорая», вкололи мне массу каких-то обезболивающих. Ничего не помогает. Рядом со мной телефон. Я звоню маме. Что-то кричу в трубку, плачу, короче, наутро моя мамочка прилетает ко мне. И в течение месяца мы сидим в этом люксе. Она тут же меня кормит-поит, приезжают какие-то врачи. Все время мне чего-то колют, нога у меня начинает усыхать, просто неметь. Я ее не чувствую. Плачу. Мама — со мной вместе.

Потом мы поняли, что надо выбираться в Москву, потому что здесь оставаться — бесполезно. Меня уже не снимают. Зарплату мне не платят. Какой-то кошмар! За люкс выставляют счет, который я оплатить не могу. Но, к счастью, появляется какой-то человек, все время начинает ходить и помогать мне. Вы, наверное, подумаете, что он мечтал и надеялся, что у нас когда-нибудь могут возникнуть какие-то отношения. Что может, он в меня был влюблен. Может быть. Но в то время у меня даже мысли такой не возникало.

Он мне дал денег, чтобы я могла купить билеты, так как нужно было не одно место, как мне полагалось, а четыре как минимум. Потому что мне надо было лечь на все эти четыре сиденья. Сидеть я не могла. А еще отдельно маме, и еще когото я хотела взять из группы, чтобы помог с вещами. Потом в Москве, естественно, когда оклемалась, я смогла вернуть этому человеку деньги. Он сказал: «Когда сможете, отдадите». Удивительные люди встречаются вот так неожиданно.

А съемочная группа, не скрою, не очень уж сильно старалась.

И вот мы наконец летим с мамой в Москву, встречает нас «скорая» уже в аэропорту. И там же мой брат, который сразу берет меня на руки, не хотел укладывать на носилки. Он меня прижал, как ребенка, и на вытянутых руках, чтобы у меня спина висела, нес сначала с трапа, потом до медчасти. Там меня оформили и на «скорой» прямо в Институт курортологии.

Естественно, накрываются все мои съемки в Венгрии. Я лежу на вытяжке в этом институте. Надежды — никакой. Мне говорят, что нужно делать операцию у Волкова, потому что зажало нерв, усыхает нога. Я в шоке! Не понимаю, почему, за что? Первый вопрос, который задают все, — почему вдруг? Откуда? Приходит моя мама. В банке, как всегда, приносит куриный бульон, котлеты и говорит: «Ирочка, звонила Аня Берец, тебе нужно через несколько дней вылетать в Венгрию сниматься». Я начинаю плакать, расписываю, как по автомату ей нужно позвонить Ане, но сначала — на «Мосфильм», чтобы заплатили мне зарплату, я знала, что у нее нет таких денег, чтобы звонить в Венгрию.

«Позвони, извинись, скажи, что я не могу». На следующий день мама приходит и говорит: «Значит так, Аня сказала, что у тебя международный паспорт». — «Да». — «У тебя есть еще одна виза». — «Да». — «Значит, надо еще что-то такое дооформить, чтобы ты немедленно вылетала к ней, они тебя поднимут. Ирочка, доченька, надо это сделать?»

ВЕНГРИЯ

За день оформляется виза. Берется билет. В корсете, на костылях, я оказываюсь в самолете. Прилетаю. Сижу еще в самолете. С трудом, в корсете, но все же сижу. Входит Анечка Берец с приятным мужчиной в очках. «Ира, это наш супердоктор». Он на блестящем русском языке, но с акцентом, говорит: «Я учился и стажировался в Москве».

Он начинает молоточком что-то там мне стучать, смотрит, а потом и говорит: «Ирина, очень нехорошо». И с грустным видом что-то по-венгерски говорит Ане. Аня подходит ко мне, берет меня за руку, участливо смотрит, и я понимаю, что плохо действительно. Он говорит: «Надо Ире немедленно в Москву и в больницу или к нам на “скорую” и в больницу». Аня говорит: «К нам, Ирочка, к нам». — «Конечно, к вам». И меня везут в изумительный госпиталь под названием «Орфи». Жесткая одна кровать, прелестная ванна с какими-то поручнями — все специально для таких больных, — где из крана течет одна нормальная вода питьевая, а вторая — минеральная, потому что здесь источники внизу.

Конечно, начинают тут же уколы, какие-то свечки, лекарства. Но что такое клиника? Еще раз говорю, это 80-е годы. По сравнению с советскими нашими клиниками — это совершенно другое. В семь утра на следующее утро входит медсестра: «Доброе утро!» — по-венгерски, берет меня под белы рученьки, вторая рядом с ней санитарка, крепкая, просто берет меня на руки. А надо сказать, что я тогда уже была худая, как палка, ничего не ела, уже весила очень мало и тихонько усыхала.

Они меня раз — и в ванну, сажали там на какой-то стул. И обливали водой. Сначала холодной. Я визжала от ужаса, потому что никогда не любила холодную воду. Потом более-менее теплой...

А через несколько дней приезжает Аня и говорит: «Ирина, как хочешь, но надо один съемочный день сделать. Иначе меня просто убьют. Я фильм оттягиваю. Уже всех персонажей сняли. Я говорю: «Я готова».

Что вы думаете, если я смогла прилететь, ну что я, не снимусь? Текст я весь знала, уже подготовилась. Меня обратно в корсет, на костыли — и на съемочную площадку. Вышла я на съемочную площадку, с кокошником, во всех этих прекрасных золотых косах, в каком-то сарафане расшитом, в гриме, с накладными ресницами, и мы начали играть сцену. И что вы думаете! Я еще стала пританцовывать! На правой ноге, которая была здоровее, а левая висела. Пританцовываю, диалог веду, кокетничаю, в общем — Елена Прекрасная.

Мы снялись в главной сцене, которая была Ане нужна, чтобы потом дальше что-то продолжать, и я вернулась в больницу. Лечилась я там долго. Поднялась, начала ходить, уже не на костылях, а с палочкой.

Когда ходить я еще не могла, меня возили на улицу на коляске — на какие-то процедуры. А на улице зима. И вот, представляете, я в пижаме, в халате, во всем этом больничном облике, а поверх него — моя роскошная норковая шуба за пять с половиной тысяч, которая куплена в долг. И я сидела в этой коляске и думала: «Елки-палки, все на меня смотрят». Потому что в Венгрии одевались очень красиво, но в принципе скромно. Нельзя сказать, что каждый второй ходил в норковой шубе в советские социалистические времена. Это элитарная одежда, вечерняя одежда. Ну уж не больничная — точно.

«Господи, а как я буду это все отдавать?! Один фильм закрылся, на второй, который мне предлагали в Москве, взяли другую актрису. В Венгрии я не знаю, что заработаю, потому что лежу тут в больнице. Конечно, я должна буду все это отдать! Дай бог, чтобы у меня “дебет с кредитом” сошелся, потому что меня лечат тут в первоклассной клинике. Мне моего хилого гонорара просто не хватит за этот телевизионный фильм, не такой уж и большой. И сижу я здесь в этой норковой шубе и не знаю, как мне из всего этого дела вырулить. И зачем я ее купила? Какая странная жизнь. Как она мгновенно поворачивается то одной стороной, то другой. Как она бьет по затылку. Только что, совсем недавно, я ехала встречать старый Новый год вся расфуфыренная, роскошная, совершенно не думая о том, что может со мной произойти.

С радужными мыслями — три фильма, все в порядке. Все хорошо и вообще все идет как нельзя лучше. Ан нет. Дома стоит разбитый автомобиль, еще была проблема, куда его убрать, чтобы он не сгнил на улице после этой аварии. Сесть за руль? Я даже представить себе это не могу, потому что нога вообще — не моя. Делать мне эту операцию или не делать? И где? Здесь, в Венгрии, или в Москве? А какая я буду после операции? И как вообще быть?»

Для меня эта страна, Венгрия, стала, по большому счету, сказкой. Потому что в результате меня там спасли, мне стало лучше. Когда я выписывалась из больницы, я еще хромала, но в то же время нога стала оживать, и врачи мне сказали, что, может быть, есть шанс обойтись без операции. Хотя мой замечательный доктор поставил несколько условий: «Всю жизнь бассейн. Никогда не поднимать больше двух килограммов, никогда не вставать на каблуки и уж тем более никогда не скакать на лошади и не ездить на лыжах».

Ну, из всего этого я нарушила только одно предписание. Я все-таки встала на каблуки, а позже, когда стала петь, отпела более тысячи концертов на высоченных каблуках...