Отчего в дороге дальней нам случалось песни петь?

Грачева.

Вторая в моей жизни журналистская командировка была в Коми-Пермяцкий национальный округ. Кудымкар, Кочево, лесные поселки, заготовители, которым часть зарплаты выдавали водкой... Корчевка, трелевка, раскряжевка. И вот я туда ринулась в студенческом возрасте, на тонких ножках и в чешских туфельках — прямиком от аллеек на Патриарших и петергофских фонтанов. Какую-то бригаду мы искали, на просеку свернули. Потом уазик вдруг заглох, и шофер Вася заявил, что раньше утра с места мы не сдвинемся: он должен поспать, а потом возьмется за ремонт. Сижу я, сижу — и вдруг из леса выходят какие-то люди. Одеты ужасно, небритые. Я зову: «Вась!» Он — ни гу-гу. Один человек открывает дверцу, смотрит на меня. Я говорю: «Ой, здравствуйте! А у нас такое несчастье — машина не едет. Я корреспондент, из Москвы. Не знаете, тут жилье есть поблизости какое-то? Переночевать... Я о культурном досуге заготовителей пишу...» Болтаю быстро-быстро на нервной почве, просто тарахчу. Человек все смотрит, тяжело так - вроде, колеблется. Потом оборачивается к другим и какой-то знак невнятный делает. Те подальше отходят, а он говорит: «Хаванина есть?». Вася в полной отключке, но я ему: «Вася, а хаванина есть?» Но и сама как-то начинаю соображать: «Есть! Полно!» Выгребаю из рюкзака лосося в собственном соку и свиную тушенку. Хлеб. Два яблока. Пряники. Конфеты «Мишка» - по одной из разных карманов. Не умолкаю, несу громким голосом бред: «Так устала, а где тут поселочек? Хоть чаю попить, поговорить... Пойдемте вместе! Я и про вас заметочку напишу!» Человек молча снимает кепку у меня с головы, кладет все туда, потом указательным пальцем лезет мне за воротник и тянет. Я вылезаю из машины, но уже и на ногах не стою. Он меня разворачивает лицом к тропинке и говорит: «Туда!» И я, представьте, иду «туда». Смеркается. Через четверть часа вижу избушки, но как из фильма ужасов. И выходит из одной ко мне старуха. Вроде, и не не очень старая, и чистенькая, но вся в огромном количестве морщин — и личико ее, и ручки маленькие. Словно ее постирали, а расправить забыли, и она так и высохла. Объясняю ей ситуацию. Она говорит загадочно: «А-ха... Значит, ты...» Ведет меня в дом и дверь закрывает. Почти совсем темно делается. Я как-то маленько трушу. Она рассказывает : был лесной поселок, муж работал. Потом всех перевели на другой лес, велели переезжать. А у них тут сын похоронен, да и старость подошла. Остались в своем доме. Постепенно начали им все отключать — даже электричества не стало. Муж умер. Раз в месяц теперь она ходит к большой дороге - «добрые люди» оставляют на обочине в железном геологическом ящике муку, соль, крупы, свечки, спички, консервы иногда. Но консервы воруют. А ей помирать скоро.

Она рассказывает, а мне страшно. Сама старуха тоже кажется какой-то зловещей. Смотрит на меня так внимательно, потом вдруг хвать за руки: «Я-от знала, что кто-то придет, чувствовала. У меня кой-что осталось. Я пуговки собирала тут в ящичек, люблю пуговки разноцветные. Тебе отдам. А ты мне песенку спой. У меня и радио не работает». Я говорю: «Да нет, что вы! Не надо пуговок! И петь я не могу, как же так — петь?» Старуха: «Мо-жешь! Спой-от про пионерию!» Не отстает. Просто держит меня за руки: «Пой!» А у меня - мать честная! — один Окуджава в голове. Бабка говорит: «Свейтесь кострами». Я затягиваю. Она сидит, улыбается. «Теперь — другую. Про комсомолию! Погромче!». Счастье, что у меня на стихи с детства память хорошая и голос учительский, поставленный, не хрипнет. Полтора часа пела — все, вплоть до «Миллион алых роз». Старушка то плачет, то смеется, то по колену такт отбивает. Выдохлась я. Тут она подняла мои руки и поцеловала. Я — в рев,

видно, после нервного напряжения. Пуговки в коробочке фанерной взяла. Бабушка говорит: «Дай мне свой адрес, только не обмани, правильный дай, с цифрами всеми. Не бойсь, не приеду». Берет с полочки как специально приготовленные тетрадку и карандаш. Я пишу. Адрес, телефоны рабочий и домашний. Она машет: «Иди туда-от тропочкой!»

Разобрались мы в машине с трусом Васькой — конечно, не спал он, но испугался и притворился пьяным — сказал, это расконвоированные зеки скорее всего были. Утром поехали. Спустя пару месяцев— звонок. Сразу понятно, что из пермских краев — так фразу женщина строит: «Это вам Нина Александровна позвонила». Из какого-то учреждения. Говорит: «Я к вам письмо отправляю от одной женщины старой, она померла. Получайте!». И письмо приходит. Простое, короткое: «Я помираю хорошо. Споминаю песни, жизнь свою, тебя такоже ежедневно споминаю. Живи, детей расти, не кури, по лесам не шастой, пусть мужики шастоют».

Вот так. Раз только за всю молодость я эти советские произведения от души и пела. А так все бардов.

Я, собственно, тебе, Варсегов, хотела как раз о песнях предложить поговорить, чтоб настроение поднять веселой историей. Но вспомнилась вот такая — ни к селу, ни к городу.

Варсегов.

Моя первая командировка тоже оказалась песней в прямом и переносном смысле. Послали меня в город Калинин - нынешняя Тверь - по письмам тамошних читателей, строчивших в жалобы нам и товарищу Брежневу на проблемы сдачи пустых бутылок.

Кто не знает – цена одной бутылки из-под пива, например, равнялась цене булки хлеба – 20 копеек. Я подошел к этой проблеме со всей ответственностью. Явился в Калинине в горисполком.

Секретарша отметила командировку и по-свойски шепнула, что с приемом стеклотары в городе действительно полный запор и виновата, мол, в том начальница Управления продтоваров товарищ Игнатова, заседающая по такому-то, такому-то адресу.- Уж вы пропесочьте там эту Игнатову, - тихо попросила секретарша и дала мне наводку на самый бардачный и пьяный пункт приема стеклотары. - Да только там про меня ни-ни!

Но едва я за дверь, как секретарша тут же позвонила Игнатовой и передала пренеприятнейшее известие о приезде корреспондента, который только что отправился по пунктам приема.. На улице вдруг хлынул дождь, и я не стал мотаться по бутылкоприемникам, а сразу последовал к начальнице стеклотарных дел. Прибыв по адресу, увидел я мчавшихся под ливнем через двор людей, прикрывших газетами головы. На мой вопрос: "Как пройти к Игнатовой?", - люди сказали: «Беги за нами».Влетели мы мокрые человек пять-шесть в ее просторный, но тускло освещенный кабинет.

- Игнатова - классическая властелина жизни - энергично указала на стулья. Я было направился прямо к ее столу, раскрыл рот, чтобы сразу объясниться, но суровая начальница резко отфутболила меня к группе сидящих.

- Сядь и не суетись! Все вопросы потом! Подчинился.- Значится так! - сказала она. - Только что звонили из горисполкома: к нам приехал корреспондент из "Комсомольской правды". Будет шарить по пунктам приема стеклотары. Поэтому, срочно и немедленно всюду по центру города навести порядок, организовать приемку. Пьяных убрать, лампочки ввернуть, подмести, подчистить и все такое... Сейчас эти газетчики, сами знаете, - грязь роют, как свиньи, разъедритвой их мать! Кто этого журналиста увидит, как мне нарисовали: рожа простая, рязанская, спереди зуб железный, росту под метр восемьдесят, куртка серая, сумка черная… - сразу звоните мне, постарайтесь его затащить куда-то в ресторан или как-то задержать до моего приезда.

Было ясно, что начальница совсем плохо знает в лицо своих подчиненных, а посему ее команда о наведении порядка в приемных пунктах относилась и ко мне. Я сидел совершенно обалдевши, сунув черную сумку под стул, и не мог сообразить: как вести себя в такой ситуации.

А товарищ Игнатова уже кидала своих бойцов в атаку:

- Кто у нас отвечает за второй, четвертый, семнадцатый?

- Мои, - сказал кто-то рядом.

- Вперед! , -Игнатова указала перстом на дверь и сделала на бумаге пометку.

- Васильев?!

- Я!

- Дуй в пятый магазин и в овощной на Герцена.

- Уже бегу!

Игнатова разогнала всех и осталась со мной один на один.

- Ну а ты тут какого х… застрял? Новенький что ли? С какого отдела?

- Да я, как вам сказать... - сконфуженно развел я руками, улыбаясь железным зубом.- Ну не тяни му-му за хвост, кто такой, спрашиваю?!

- Да я тот самый корреспондент из "Комсомольской правды", - дал ей удостоверение. И было мне в тот момент так неловко... уж так неловко! Игнатова какое-то время ошалело разглядывала документ, тяжело, как пойманная рыба, глотала воздух. Затем резко встала, протянула мне свою мощную пятерню и долго по-мужски жала руку.

- Вы не думайте, - сказала она, - у нас в приемных пунктах всегда порядок. Ну а то что людей послала, так ведь а как иначе, раз человек приехал (под словом "Человек" - она имела ввиду меня!), как же не подмести? Надо где-то и прибрать малость...

После она азартно рассказывала за чаем и коньяком про свою бурную комсомольскую молодость, одновременно рассыпаясь в комплиментах по адресу любимой газеты "Комсомольской правды".

А потом предложила попеть любимые песни. Какой-то удалой старичок – комсомолец образца сороковых годов — наяривал на гитаре, и мы голосили с Игнатовой «Комсомольцы-добровольцы мы сильны своей верною дружбой…».

Хоровое пение так сблизило нас в тот вечер, что после не поднялась у меня рука написать что-то дурное по её адресу.

Грачева.

То есть провалил ты, Варсегов, командировку, и песня в том порукой?

А у меня ведь еще одна история была примечательная. Организовался как-то превосходный пикник в стокгольмских шхерах. Шашлыки, гитары. Иностранные корреспонденты и их друзья. Стали песни петь — а кроме «Интернационала» общей-то и нет! Что делать? Ну, вспомнили «Битлз» - так слов почти никто не знает. Кое-как АВВА прошла — по куплетику. Вдруг мексиканец Хосе Луис Бельмар, аристократ такой под два метра ростом, как рванет «Калинку»! На своем, испанском. Все и подхватили кто во что горазд. Я, конечно, рада. Но следующий этап — нечто «сольное», отечественное. И обязательно с международным уклоном. Все хохочут, полностью уже под «Абсолютом». Ну, и запела я первое, что на ум пришло - «Жену французского посла» Городницкого. Сначала переведу куплетик на шведский, потом спою. Вижу — несколько человек помрачнели как-то. Со слухом у меня не очень, стала получше стараться, чтоб не фальшивить в припеве:

«...плеск волны, мерцание весла,

крокодилы, пальмы, бао-бабы, и жена французского посла».

Одна группа в полосатых купальниках все равно как-то недовольна. Перевожу дальше:

«Хоть французский я не понимаю,

И она по-русски ни фига,

Как высОка грудь ее нагая,

Как нога высокая нага!..»

Человек пять встают и бредут к водичке. Бельмар покатывается. «Наташа! - говорит. - Ты настоящий русский Талейран! Тебе бы в дипломаты!» Что такое? Народ — в лежку: «Знаешь хоть, кому поешь-то? Это ж подруга посла французского, что к лодочке пошла!...»

Варсегов.

Да, моя первая командировка в творческом плане не удалась. Чего-то там написал, обозначил проблему. Зато оказалась она весьма поучительной. Доселе стараюсь избегать чае-коньячных посиделок с героями публикаций. А когда смотрю фильм «Добровольцы» (пусть и наивный, но тем и прекрасный по моим ощущениям фильм), слышу там песню «подымайся в небесную высь, опускайся в глубины морские…» - память сразу переносит в бывший город Калинин, в журналистское отрочество.

И еще был случай, с песнями связанный. Работал я с японскими телевизионщиками в начале 90-х годов. Их компания «NTV» и наша «Комсомольская правда» снимали совместный фильм по всей территории умирающего СССР. (Хорошо бы сейчас тот фильм на нашем КП-телевиденье показать). И вот был там один журналист японский Накамура-сан, который – я это быстро заподозрил – хорошо знал русский язык, но виду не подавал, нарочито изъяснялся тремя словами «Спаасиба, хаарашо, здражтвуете!». Шпионил, наверное? Однажды в иркутской гостинице «Интурист» случилась серьезная пьянка. После захожу в номер к нему (не заперто). Сидит ко мне спиной, слушает негромко Высоцкого «Протопи ты мне баньку, хозяюшка» и размазывает по щекам слезы.

- Мне тоже Высоцкий нравится, - говорю по-русски.

- Он гениален, я не могу его слушать без слез, - отвечает очень так хорошо по-русски порядком поддатый японец. Потом мы еще с ним поговорили о разном на великом, могучем. А наутро Накамура-сан напрочь «забыл» русский язык и еще долго не сознавался в знании оного.

Вот такие бывают, Грачева, песни. А Городницкого я обожаю. Великий бард!

Грачева.

Я тоже люблю его. Особенно «Полярных летчиков». Думаю, о том, какими бывают и какими должны быть песни, мы еще поговорим — в следующий раз — а пока давай попросим читателей поделиться своими историями и случаями из жизни. Ваш выход, господа! Пишите, что вы думаете о песнях старых и новых, об их авторах и исполнителях, а еще о том, «какие песни главнее». Для вдохновения предлагаем ссылки на те, которые мы с Варсеговым упоминали.

«Жена французского посла»:

Песня полярных летчиков:

«Протопи ты мне баньку...»

«Миллион алых роз»:

ABBA:

«Комсомольцы-добровольцы»: