Самая красивая

Бывают люди такие красивые, что, глядя на них, просто констатируешь: «Это космос». Вот такая у меня подруга. У нее даже ухажеров было меньше, чем у среднестатистической девушки: к такому совершенному созданию мужчины просто боятся приблизиться. Сразу теряют интерес: «Это не для меня». Она ведь к тому же умна. Журналист, книги издает. Английский для нее — словно русский, она на нем пишет. Про ее шведский я уж молчу.

Подруг у нее очень немного - понимаю, почему. Боятся на ее фоне потеряться, смазаться.

И совершенно напрасно: Танька «своими» годится, перебирает их, как драгоценные камешки. В сотый раз просит меня «исполнить» новым гостям какую-нибудь уже ей хорошо известную веселую историю: «Я это даже пересказать не могу, это только Наталья способна с ее талантом!». Так вот, запросто, «превозносит». В голову ей не приходит быть во всем лидером, биться за внимание. Умеет восхищаться другими.

Может, ей малость и завидуют. Мне говорили: «Татьяна твоя — это все искусственное, барынька. Просто везло в жизни: родители из «высшего света», прекрасное образование, в Швеции муж-художник на светские элитарные тусовки таскает, устроена отлично, писательница, состоятельная. Ей бы помыкаться — весь лоск спал бы. Спорим: одна неприятность — и стала бы она обычной бабой за сорок, и спинка бы ее ровненькая согнулась мигом!»

Я привыкла, что она сильная, что у нее, в отличие от других моих друзей, все всегда спокойно, успешно и прочно. Мне это приятно, я даже позволяю себе с ней малость «подныть», навешать своих «собак». Звоню ей: «Хорошо тебе, Танька, а у меня — сумасшедший дом!» Гляжу на себя в зеркало: «Везет Таньке, она к старости, наверняка, подтяжку сделает и вечной красоткой до смерти прощеголяет. А я наркоз плохо переношу, мне и думать нечего...» Стекла на катке протираю запотевшие: «Эх, Танька, как здорово с твоим нормальным зрением! А у меня с очками морока, и линзы не могу вставить - слезы текут!»

Летом я была в разъездах, с июня не виделись. И вот мы собираемся на встречу с политиками в шведском МИД. Я издалека замечаю, что Танька похудела — понятно, диеты, массажи. Только устроились (а мест больше нет) — идет пожилой журналист к ней: «Дай я сяду, у меня колени болят. Знала бы, как это - с болью десять лет жить! Боюсь, помру скоро». Танька встает: «Подумаешь! У меня вообще рак! Поживем еще». Журналист хмыкает и садится на ее место. Но я-то знаю, что Танька так глупо не шутит. Жду перерыва как на иголках.

Оказывается все хуже, чем я могла подумать. Нашли у нее летом опухоль в расцвете сил. На какой-то чуть не последней стадии, и тип наимерзейший. Ей все некогда было по врачам ходить на рутинные осмотры.

Поставили диагноз, потом месяц переводили из одной больницы в другую. Потом оперировали в Каролинском институте. Потом «химичили». И вот сейчас — до начала декабря — облучают. А она работает. За полчаса до операции заслала в редакцию заметку. На следующий день к вечеру — еще одну. Муж ее сказал, что после сеансов химиотерапии она теряла сознание во время приступов тошноты. Чуть не захлебнулась, будучи в обмороке. Едва откачали — и она домой, писать. Друзьям ничего не говорила, чтоб не волновать. Сейчас, поскольку заметно уже «что-то не то» в лице, сказала про болезнь сразу всем. Перед «химией» в шведской больнице выдали парик и шесть пар накладных ресниц. Носит.

Я понимаю, что в России тысячи таких же больных куда дольше ждут очереди. И парики покупают сами, и лекарства. Да, можно сказать, Таньке опять повезло. Но здесь я не о том. Я — о характере и достоинстве, о силе духа и красоте. И в Москве, и в маленьком городке средней полосы она вела бы себя так же.

В ближайшую субботу мы едем в гости. Танька сказала, что надо всем встретиться, поболтать и закусить, потому что потом ей будет не до еды: объяснили, что скоро у нее начнет от процедур кишечник распрямляться, то да се...

Скажите, откуда это мужество у холеной балованой удачливой красавицы? Почему она не воет, не проклинает небеса, не дает себе поблажек? Почему по-прежнему наглаживает фирменные брючки, стоя на подкашивающихся ногах, делает маникюр, наводит дома порядок, пишет чудесные заметки — не для славы, а для пользы, под псевдонимом? Почему по-прежнему смеется над моими рассказами - как ей может быть смешно сейчас? Почему, наконец, сама успокаивает, уверяя, что поправится, что я не должна распускать нервы, ведь мне еще дочь растить?

А я из-за любого прыща психую, из-за головной боли. Мне только при одном слове «рак», произнесенном по телевизору, хочется заорать: «А-а-а! Выключайте!»

Вот видите, как: красота Таньки, и такт, и сдержанность оказались настоящими. Не маска, напяленная хорошим воспитанием и привычкой к светской жизни. Все осталось, все-все. И голос тот же - чуть застенчивый, чуть насмешливый.

Я подумала: а ведь и эти ее превосходные иностранные языки не сами ей в голову запрыгнули. Это были труд и дисциплина. Не могла она разговаривать за границей на ломаном кривом натужном наречии. Это нарушало бы гармонию, как грязная шея у невесты. Она так всегда жила — красивая в красивом. И сейчас такая же.

Первая из моих подруг, попавшая в реальную чудовищную беду. Пример для нас остальных - трех «девочек», которым неизвестно еще какие испытания предстоят. Теперь мы знаем, как надо, и как, оказывается, вполне по силам принимать несчастья. Только сможем ли? Сильно я сомневаюсь, братцы.