Нужно ли держать слово, данное черту?

Я, наверное, тупая: когда преступника в конце произведения ждет кара, мне хорошо, а когда преступление подается как доблесть - плохо.

Сходные проблемы были у меня при просмотре кинофильма «Высоцкий: спасибо, что живой». В течение двух часов пожилой человек на экране бесконечно кололся, но при этом почему-то не опускался до состояния свиньи, как это бывает в жизни, а наоборот, оставался небожителем и кумиром. Вокруг него ползали на коленях девушки, публика смотрела в рот, КГБ ходила на цырлах... У меня прямо когнитивный диссонанс случился.

Вот ровно такое же недоумение я испытала на последней сцене «Фауста».

С помощью дьявола средневековый доктор совершил достаточное количество гнусностей: развратил и погубил девушку, отравил ее мать (по крайней мере, дал на то согласие)... В общем, получил от Мефистофеля (который в фильме зовется ростовщиком) все, что хотел.

Черт так старался! Таскался со страстным доктором, как с писаной торбой!

И каков результат?

Как только посланец преисподней заикнулся о закладе, то есть о душе, бессовестный ученый попросту забил его камнями, а записку вообще порвал!

Это подписанную кровью!

Вот и верь после этого людям!

Все это больше напоминает не поэму Гете, в которой Фауст отправился на небо за свое восхищение трудом, и не средневековые немецкие легенды, где душу грешника забрали в ад (причем тело осталось избитым, со сломанными ребрами и выколотым глазом). Все это больше напоминает русскую сказку о солдате и черте, где солдат, воспользовавшись услугами нечистого, напоследок отходил его шомполом: «Будешь знать, как православных с ума-разума сбивать». Ну, а что слова своего служивый не сдержал... Так он слову хозяин: захотел дал, захотел взял. Чудная логика, оправдывающая наше вечное неуважение к законам.

Впрочем, нельзя рассматривать героя «Фауста» вне контекста, а контекст немного меняет акценты.

Средневековый город, где живет ученый, полон босховского абсурда. Почему отец Фауста извлекает из влагалища не совсем вменяемой пациентки куриное яйца, и та немедленно его съедает? Почему впереди похоронной процессии женщина танцует и по-куриному кудахчет? Почему Мефистофель облегчается в церкви и никто его не останавливает?

Все это «вышибает» мозги, меняет восприятие мира. И вот уже живой гоммункулос дрожит в реторте сумасшедшего Вагнера, и страшный бесполый нечистый моется среди женщин в общественной прачечной...

Дамочки почти не обращают на него внимания: черт – их повседневная реальность, они живут с ним, гниют изнутри («Этот запах изо рта...») и травят детей в утробе. В очереди к ростовщику из преисподней – сто пятьдесят жителей города...

Фауст выгодно отличается от своих соплеменников тем, что оказывается способен отринуть черта – хотя бы и после всех преступлений. Оказывается способен убежать от прошлого к сияющим горным вершинам, то есть к Всевышнему.