Павел Санаев: «Я был раздолбаем, когда писал «Плинтус»

Прочитать книгу.

Сейчас он выпускает «Хроники раздолбая» - о том периоде, когда писал «Плинтус». Поняв, насколько чревата автобиографичность, Павел уклончив: «Новая книга - не мемуары, а настоящий роман. Он лишь отчасти про меня и больше о людях, которых я встречал».

«...НУЖНЫ ДОХОДЯГИ - СОБАК КОРМИТЬ»

...На следующий день Раздолбаю исполнялось девятнадцать. Родители, точнее, мать и отчим, заранее сделали ему подарок и уехали на книжную ярмарку во Францию... Трехкомнатная квартира на Садовом вторую неделю была в полном распоряжении Раздолбая, но это лишь питало его грустные мысли. Наливая кофе, он в который раз думал, что свободная квартира - это повод позвать друзей, пить шампанское, танцевать, обнимать девушек на диванах в полутемных комнатах.

...Выглядел он младше своих лет и был из тех субтильных юношей, в которых есть что-то птичье. Это птичье в себе Раздолбай ненавидел и панически боялся раздеваться на людях. На пляж он не ходил, в баню и бассейн тоже. А вот в военкомат ему пойти пришлось. Там его раздели и выставили в коридор, полный мускулистых организмов. От смущения у Раздолбая пропал голос, и, представ перед комиссией, он с трудом пробулькал: «Призывник такой-то для прохождения медицинского освидетельствования прибыл». Военврачу это не понравилось. Он ткнул Раздолбая меж костлявых ребер заскорузлым пальцем и ­пообещал отправить в Афганистан.

- С Афганистаном опоздали уже, Михаил Трофимыч, вывели наш контингент, - напомнил краснолицый полковник, похожий на краба с этикетки дефицитных консервов.

- Значит, «погранцом» в Таджикистан отправится. Им нужны доходяги - собак кормить...

«УДАВИТЬСЯ, ЧТО ЛИ?»

Родного отца Раздолбай не знал. По воспоминаниям матери, папа считался весельчаком, но семейная жизнь и рождение сына засушили его веселость на корню. То и дело он впадал в тоску и угрюмо молчал по несколько дней кряду.

- Тоска-а-а... - протянул как-то отец, глядя на ползающего в манежике Раздолбая и сидящую рядом с книжкой мать. - Вот же тоска беспросветная! Удавиться, что ли?

- Ну удавись, - ответила мать, не отрываясь от книжки.

Отец вышел из комнаты, снял на кухне бельевую веревку и, привязав ее к верхней петле входной двери, сноровисто смастерил петлю.

- Галь! - позвал он. - Поди сюда!

- Зачем?

- Ну поди, покажу чего.

Мать подошла. Отец накинул петлю на шею и, сказав: «Вот тебе!» - повалился плашмя. Веревка лопнула, как струна, придушенный отец врезался подбородком в ящик для обуви и сломал себе челюсть. В больнице ему связали зубы проволокой, мать каждый день носила туда бульоны и протертые супы, а когда челюсть срослась, подала на развод. Отец не возражал и с тех пор не появлялся...

«Черепа» все поймут»

Дядя Володя переживал за приемного сына, как за любимую команду, проигрывающую 2:1 в полуфинале...

- Я позволю себе ударить тебя только в одном случае - если ты попробуешь спиртное, - заканчивал беседу дядя Володя и задумчиво добавлял: - Может быть, я даже сломаю тебе руку.

Несмотря на угрозы отчима, спиртное Раздолбай попробовал и по достоинству оценил. В середине десятого класса, когда родители ­уехали на три дня, он радостно откликнулся на предложение четырех одноклассников распить на квартире Маряги бутылку медицинского спирта...

- Рюмки пыльные, «черепа» в пять с работы придут, увидят - чистые, сразу поймут, что пили, - объяснил он.

Раздолбай был единственным в компании, кого не ждали дома, и его не сдерживал страх недостаточно заесть запах и быть пойманным. Он резво ушел в отрыв и очень скоро лежал в ванной на приготовленной к стирке куче белья, цитируя дневник блокадницы Тани Савичевой, запавший в память на давнем уроке истории.

- Лека умер... Дядя Вася умер... Мама...

Сказать «мама умерла» Раздолбай из суеверного страха не смог и переиначил дневник по-своему.

- Мама осталась жива! - крикнул он, попытавшись встать, но тут же повалился обратно, увлекая за собой таз с замоченными лифчиками.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Рижский вокзал обманул ожидания Раздолбая. Он приехал на полчаса раньше, представляя, как будет носиться по многочисленным переходам в поисках своей платформы, но вокзал оказался непохожим на столичный транспортный узел, и скорее напоминал старинный купеческий особняк, к которому подвели пару ниток рельсов. Не было ни суматошной толпы, ни снующих носильщиков. Не ощущалось даже запахов угольного дыма и железнодорожной смазки, что всегда витают над большими вокзалами и манят в путь. Он прошел через полупустой зал ожидания и вышел на единственную платформу, где в скуке топтались десятка два будущих попутчиков. Поезд еще не подали. Двое мужчин с комичной разницей в росте вяло спорили возле урны, объединившей их общей целью – выбросить докуренные бычки.

– … отдыха-айте пока пускаем. Скоро будет полный суверените-ет, без визы не сможе-ете, – вяло цедил высокий как семафор латыш.

– Да кто вам разрешит визы эти? – кипятился мужичок лет пятидесяти, рост которого едва превышал стоявшую между ним и латышом урну.

– Кто в Праге разреша-ал? В Румынии? Са-ами взяли. Свои деньги сделаем, будем в Евро-опе.

– Да кому вы нужны там?!

– Все нас подде-ержат. В Юрмале будут отдыхать фи-инны, шве-еды.

– Финны у нас в тридцать девятом в Карелии отдыхали, а Шведы под Полтавой! – взорвался мужичок и показал латышу фигу с таким чувством, словно судьба прибалтийского суверенитета была в его власти. – Вот тебе, видел?!

Отброшенный бычок рассыпался медными искрами, ударившись об край урны, и мужичок, подхватив чемодан, засеменил вдаль по платформе. Латыш даже не проводил его взглядом.

«А ведь они точно отделиться грозились, – вспомнил Раздолбай. – Мама еще говорила: «Будь, сынок, осторожен. Назовут оккупантом – уходи, не связывайся». Смешные они! Кто им позволит визы какие-то?»

Он усмехнулся наивности латышей и вернулся в зал ожидания, чтобы развлечься какой-нибудь едой. В закутке вокзального кафетерия предлагали чай и бутерброды с потрескавшимся сыром. В ларьке кооперативного кафе были свежие бутерброды с рыбой и кофе – двадцать копеек растворимый, девяносто копеек «экспресс». В первый день взрослой жизни хотелось себя побаловать. Раздолбай взял «экспресс», нацеженный в картонный стаканчик из грохочущей, как отбойный молоток, кофеварки, переместился к ларьку с газетами и тут же снова полез в карман за деньгами – пестрая обложка очередного номера «Секс-инфо» привлекла его как блесна голодного судака.

Ничто не интересовало его так сильно, как девушки. Нарисуй он диаграмму своих жизненных интересов, получился бы круг, из которого вырезали одну дольку. Эту дольку железной рукой подчинял себе хэви-метал, а остальной круг полностью занимали грезы о девушках.

Раздолбаю было семь лет, когда забравшись под кровать в спальне мамы и дяди Володи, чтобы вытащить заползший туда заводной луноход, он нашел свернутый в рулон календарь.

– База, база, обнаружено послание инопланетян! – доложил он, представляя себя на месте пластмассового космонавта в луноходной кабине, и вытащил календарь на свет.

Послание инопланетян было таким мощным, что луноход забылся и чуть не пропал без вести. Со страниц большого настенного календаря улыбались девушки, голые тела которых чуть прикрывали полупрозрачные кружева. Он заворожено переворачивал глянцевые листы и не мог понять, что с ним творится. Его взгляд намертво прилип к обнаженным выпуклостям и округлостям, сердце колотилось, в груди стало горячо так, что спекалось дыхание, и все это почему-то было бесконечно приятно. Мама звякнула на кухне кастрюлей, и Раздолбай поспешно вернул календарь на место. Он понимал, что нашел нечто запретное, ему было очень стыдно, но ни о чем, кроме девушек в кружевах, он не мог больше думать. Они словно разбудили незнакомый до этого голод, утолить который можно было только сожрав глазами все двенадцать календарных листов. Стоило Раздолбаю остаться дома одному, как он бросился в спальню, достал свою находку и вонзил в календарь жадный взор, как зубы в сочное яблоко.

Снова застучало сердце, нагоняя в груди жар. Незнакомый дурман ударил в голову, размывая окружающее пространство, но делая фотографии в календаре осязаемо-четкими и даже как будто выпуклыми. Раздолбай поедал эти фотографии взглядом, гладил пальцами самую соблазнительную девушку, похожую на певицу Мирей Матье, и удивлялся, что странный голод не отступает, а усиливается, как если бы он стал пить в жажду морскую воду. Ему хотелось большего – раствориться в этих страницах, впитывать глазами не цветную бумагу, а живую обнаженную кожу… Кожа в распоряжении Раздолбая была только своя собственная. Он посмотрел на огромное зеркальное трюмо, стоявшее в углу спальни, и сердце его застучало дизелем: он придумал, что сейчас Мирей Матье появится там, в этом зеркале – она будет петь, и с нее, как будто случайно, свалится концертное платье.

Конечно, семилетний Раздолбай мало походил на звезду французской эстрады, но ведь и заводной луноход был далек от реального космического аппарата – фантазия добавляла все, что нужно. Он разделся догола, стянул с кровати простыню и завернулся в нее, заколов на плече маминой заколкой, чтобы получилось вечернее платье.

– Уне вид амур! Ун ви пур саме! – запел он и медленно двинулся к зеркалу, вздымая руки на манер эстрадной дивы. По его замыслу, Мирей Матье забывала, что в ее туалете нельзя делать смелых движений, и должна была конфузливо уронить платье, представ перед ним волнующе-обнаженной. С каждым шагом к зеркалу в висках Раздолбая все громче стучали молотки. Сознание улетало, взгляд затуманивался, и ему даже не приходилось напрягать фантазию, чтобы лицезреть в зеркале Мирей Матье, а не себя – он ее на самом деле видел.

– Унаррридарррья! – грассируя, заголосил он и взметнул руки над головой. Простыня скользнула вниз по плечам, открыла живот, ослепляя наготой, которую Раздолбай уже не воспринимал как свою собственную, и…

Дальше по задумке, простыня должна была красиво ниспасть, обнажая тонкую талию Мирей Матье и ее белоснежные ноги, но она вдруг зацепилась на уровне Раздолбайского пояса и повисла на чем-то, как полотенце на вбитом в стену гвозде. Раздолбай опустил глаза, недоумевая, откуда там взялся гвоздь, а увидев, что это не гвоздь, удивился еще больше. Он мотнул бедрами, чтобы платье все-таки упало, и в ту же секунду его словно ударили по пояснице дубиной. Возбуждение, гудевшее высоковольтным проводом, взорвалось, как перезрелый бутон недотроги, перед глазами полыхнуло, а в следующий миг у него как будто выдернули позвоночник.

Охнув и перегнувшись пополам от резкой боли внизу живота, Раздолбай медленно опустился на колени и обнял угол кровати, чтобы не упасть. Не понимая, что случилось и почему его тело внезапно лишилось силы, он затрясся от паники.

– Наверное это от холода… – успокаивал он себя. – Я разделся и незаметно замерз… Сейчас я согреюсь, и это пройдет.

От страха у Раздолбая стучали зубы, и моментальную перемену настроения он тоже приписывал холоду. Иначе как было объяснить, что затея с Мирей Матье, только что сводившая его с ума, казалась теперь самым постыдным поступком в жизни, а девушки в календаре стали вдруг безразличны и даже противны.

– Не буду больше на них смотреть, – решил он, запихивая календарь обратно под кровать. – Что я вообще нашел в этих дурацких картинках?

До ночи Раздолбай продолжал ощущать неприятную слабость и беспокоился, не сломалось ли что-нибудь у него внутри, но утром проснулся как ни в чем ни бывало, и лишь остатки вчерашнего стыда портили ему настроение. К следующему вечеру забылся и стыд, а еще через день Раздолбай снова ощутил позывы теперь уже знакомого голода.

– Я только посмотрю. Не буду раздеваться, не замерзну, и ничего плохого не будет, – решил он, когда родители вновь оставили его одного.

Все повторилось и без раздевания: жар в груди, стук в висках, дурман и неожиданный взрыв, выдернувший силу из позвоночника и подкосивший ноги слабостью.

– Это не от холода! Это что-то другое! – снова трепетал от ужаса Раздолбай. – Не буду больше делать это! Больше не буду!

Его опять терзал мучительный стыд. Что-то внутри подсказывало, что он поступает нехорошо, и неприятные ощущения могут быть расплатой за дурной поступок. Ведь он рассматривал нечто такое, чему вообще не положено быть у них дома. Зачем такой календарь под кроватью родителей? Неужели дядя Володя тоже разглядывает его, а потом охает от боли и слабости? Смотреть на девушек в кружевах было вредно – Раздолбай понял это, и поклялся себе никогда больше этого не делать. Но прошло два дня, и голодный зов снова заставил его достать «инопланетное послание» из-под кровати.

Календарь сделал его рабом удовольствия, за которое приходилось расплачиваться таким стыдом и страхом, что через пару недель он решил от него избавиться и открыть дяде Володе тайну своей находки, прикрывшись маской праведного возмущения.

– Я тут луноход пускал… – заговорил он, оставшись с дядей Володей наедине, – он заехал под кровать… Я полез… Там такое… Я вообще не понимаю, как такое у нас в доме оказаться могло!

– Что там «такое» нашлось?

– Я даже не знаю, как назвать это!

И Раздолбай достал из под кровати календарь, нарочито держа его за уголок двумя пальцами как вопиющую мерзость. Он весь дрожал, боясь, что дядя Володя станет страшно ругать его, но желание вырваться из рабства девушек в кружевах, было сильнее страха. Реакция дяди Володи была неожиданной:

– А я думал, куда он пропал! – радостно воскликнул отчим, выхватывая календарь из трясущихся рук Раздолбая. – Привез своему заму Хараборкину из Финляндии в подарок и найти не мог. Завтра ему отнесу.

Так календарь исчез из дома, и Раздолбай не горевал. Он быстро забыл разбуженный девушками в кружевах голодный зов, опять вернулся к игрушкам, и лишь однажды, когда луноход снова заехал под родительскую кровать, сочувственно подумал: «Я вот играю, а Хараборкин там, наверное, охает и сгибается».

О том, что Хараборкин, возможно, не просто охает, а, подвергается страшной опасности, Раздолбай узнал следующим летом, отдыхая в пионерском лагере «Журавушка». Над их октябрятским отрядом шефствовали пионеры, и вечером у костра они поделились с подшефными большой тайной. Оказалось, что несколько слов, которые октябрята считали просто ругательствами, на деле обозначают конкретные части тела и одно действие. Действие это очень приятное, но делать его можно только взрослым в публичном доме, куда можно позвонить, набрав телефонный номер, зашифрованный буквами ЕЖЕВИКА.

– А если я позвоню? – спросил Раздолбай, задыхаясь от масштаба тайны.

– Занято будет, – объяснили пионеры, – взрослые точно знают время, когда звонить. Да и что толку, если попадешь туда – денег нет, делать это в нашем возрасте еще вредно. Некоторые не могут дождаться – становятся дрочерами.

– Кем?

– Ну, пялятся на какой-нибудь журнал или календарь с девками…

Раздолбай вздрогнул и отодвинулся подальше от огня, чтобы никто не заметил его испуганных глаз.

– … потом дергают там, балдеют. Спина высыхает от этого, их сгибает потом. Горбатых видели? Были дрочерами.

Раздолбая сковал ужас. Сначала он испугался за себя, потом подумал, что не успел стать дрочером, потому что вовремя сдал календарь дяде Володе, и испугался за Хараборкина. Ему живо представилось, как сгорбленный заместитель отчима придет к ним домой на чай, мама будет ахать и спрашивать, что с ним стряслось, а Раздолбаю придется отводить глаза, чтобы не выдать своих тайных знаний.

«И предупредить не получится – тоже стыдно… – подумал он и стал себя успокаивать. – Хараборкин взрослый, все знает про это. Повесил календарь на стену, а сам в Ежевику ходит. Не станет он дрочером, обойдется!»

В тот вечер у костра неразрывную связку слов жрать и работать дополнили в сознании Раздолбая еще три связанных воедино понятия – стыд, страх и дрочер. А еще через пять лет стыд и страх стали для Раздолбая постоянными спутниками.

Началось с того, что поздним зимним вечером Маряга позвал его гулять на стадион «Динамо». Место для прогулки было выбрано странное, но еще удивительнее было поведение Маряги, который подходил к спортивным корпусам и зачем-то пристально изучал окна, замазанные белой краской. На недоуменные вопросы Маряга отвечал многозначительными недомолвками, и только возле огромного здания бассейна, найдя, наконец, то, что искал, открыл ему цель прогулки.

– Поход за сексом, не допер еще? – хохотнул он и показал царапину в замазанном окне женской раздевалки.

Раздолбай прильнул к царапине, увидел раздетых девушек, которые, не таясь, ходили на расстоянии вытянутой руки, и его прижатый к стеклу глаз стал впитывать их наготу с жадностью слона, опустившего хобот в прохладное озеро. Вдруг резкий свет фонаря ударил из темноты. Маряга с криком «Шубись!» умчался вдаль по сугробам, как испуганный страус, а разомлевший Раздолбай с перепугу полез на двухметровый забор, откуда его стянули за ноги два сопящих милиционера в жестких серых шинелях.

– Ну, чего, отведем его в раздевалку, чтобы бабы ему там морду разбили? – предложил один.

– Да он только рад будет! – усмехнулся другой. – Ты на морду эту блудливую посмотри! У-у-у, рожа!

И милиционер сунул Раздолбаю под нос огромный красный кулак.

– Тогда в спецприемник оформим. Посидит до утра с беспризорниками.

– Не надо в спец… прием…ник… пожалуй… ста, – взмолился Раздолбай и, пытаясь отвести от себя постыдные подозрения, выдал алиби.

С его слов, тщательно записанных в протокол в опорном отделении милиции, выходило, что он зашел на стадион, чтобы записаться в бассейн. Незнакомый парень постарше предложил три рубля, если он постоит пять минут на шухере. Он согласился, и парень стал смотреть в какое-то окно, а он просто стоял рядом и глядел по сторонам. Нервно теребя пумпон шерстяной шапочки, Раздолбай втирал свое алиби молодому милиционеру, который стаскивал его с забора, и пытался ощущать себя бывалым рецидивистом. А потом в кабинет зашел пожилой милиционер с тремя звездочками на погонах. Он быстро прочитал протокол, глянул на Раздолбая добрыми глазами и уточнил:

– На шухере, значит, стоял?

– Ага.

– А чего он тебя на шухер поставил? Чего в окне-то смотрел?

– Не знаю.

– А ты сам не смотрел?

– Нет, конечно! На шухере стоял, говорю же.

– Так ты что ж, встал на шухер, не зная, что он высматривает?

– Ну да.

– Так это, милый, статья. В том окне касса. Парень – вор, деньги хотел украсть, а ты помогал.

– Да какая касса?! Там раздевалка женская! – завопил Раздолбай, оторвав от страха пумпон на своей шапке.

– Ну вот, а говоришь, не смотрел, – по-отечески улыбнулся милиционер с тремя звездочками, порвал протокол и достал новый бланк. – Будем говорить, как было, или оформим как пособника грабежу? Пумпончик-то подбери, Дилинджер.

Как рассказывал потом Раздолбай в классе: «Пока кололи простые менты – держался. Но потом пришел старший чин, и выбил чистосердечное». Что было, то было – чистосердечное признание милиционер с тремя звездочками выбил по полной программе: с плачем и соплями, обещанием так больше не делать, указанием царапины на окне и слезной просьбой не говорить родителям. Только фамилию Маряги Раздолбай не назвал и до последнего стоял на том, что познакомился со этим парнем возле бассейна.

Поздней ночью Раздолбая проводили домой, и сдали маме на руки. «Чистосердечное» мама выбивать не умела, и Раздолбай с легкостью убедил ее, что всего лишь стоял на «шухере», а в раздевалку подглядывал один Маряга – навредить ему мама не могла, а выглядеть придурком, которого может поставить на «шухер» любой незнакомец, не хотелось. Мама посетовала, что «похотливый акселерат» мог втянуть ее чистого сына в грязь, но стыдить не стала. Раздолбай отправился в кровать и там, когда тревоги отступили, подсмотренные в бассейне видения понесли его по волнам эйфории. Голод, забывшийся несколько лет назад, проснулся вновь и с такой силой, что противостоять ему было невозможно.

– Я только один раз… один раз не считается, – успокаивал он себя. – Я перенервничал, имею право. Потом больно будет, но зато сейчас…

Больно в этот раз не было, и он заснул со звездочками счастья перед глазами, и даже лед стыда, на миг коснувшийся его сердца, сразу растаял от горячего восторга перед новыми ощущениями. Растаял он и во второй раз, случившийся через несколько дней. А в третий раз не растаял и сковал сердце ледяной печатью.

– Я стал дрочером! – с ужасом думал Раздолбай, понимая, что новое удовольствие подчиняет его себе и отказаться от него не получится. – Я – дрочер!

С этого момента стыд, страх и голод преследовали его постоянно. Каждый раз, расплачиваясь за мимолетное наслаждение долгими угрызениями совести, он давал себе клятву прекратить постыдное занятие, и некоторое время был уверен, что никогда больше к этому не вернется. Но проходили дни, и голод кусал его – сначала легонько, словно пробуя на вкус, потом сильнее, а потом набрасывался и терзал, как ротвейлер белку. Обернуть этот голод вспять был только один способ – тот, за который каждый раз приходилось платить стыдом и страхом.

Мучительная борьба усилилась, когда по телевизору стали показывать «Ритмическую гимнастику» в исполнении девушек, обтянутых цветными лосинами. Если раньше голод удавалось держать на расстоянии по несколько недель, то теперь каждую субботу Раздлобаю приходилось отбиваться от сокрушительного желания тайком включить в своей комнате маленький переносной «Шилялис» и, усилив голод стократно, утолить его стократным же блаженством в обмен на стократные переживания по поводу своего безволия, ущербности и возможного вреда для здоровья. Иногда удавалось отбиться, загодя унеся «Шилялис» на кухню. Но в общем зачете голод убедительно одерживал верх.

Журнал «Секс-инфо», первый номер которого вышел в год окончания Раздолбаем школы, стал освободительным манифестом, положившим этой борьбе конец. Большая статья, напечатанная на тонких газетных страницах издания, не только развенчивала мифы о «постыдном занятии», но и призывала заниматься этим чаще, чтобы «лучше познать себя и сделать первые шаги в обретении зрелой сексуальности». Раздолбай возликовал, словно его избавили от ига. Телевизор «Шилялис» стал включаться каждую субботу без колебаний, в тайнике за шкафом появилась потрепанная половинка журнала «Пентхаус», выменянная на две магнитофонных кассеты, а «Секс-инфо» стал любимым изданием, каждый номер которого радовал, как очередная «металлическая» запись.

«Зрелую сексуальность» Раздолбай обретал активно и с легким сердцем, и только невозможность узнать, как это делается на самом деле, все больше тяготила его. Он не раз влюблялся в летних лагерях, но эти чувства не вели его дальше того, чтобы накрыть плечи замерзшей девушки своей курткой или пригласить ее на танец. Одноклассница по прозвищу Цыпленок за два года его любовных страданий даже не согласилась пойти с ним в кино. Стыдно было признаться, но в свои девятнадцать лет он ни разу не целовался, но знал теорию из книги «Что надо знать до брака и в браке», которую дал ему почитать все тот же «похотливый акселерат» Маряга, но это было все равно, что зачитываться правилами дорожного движения, не имея возможности сесть за руль.

Желание узнать «как это на самом деле» доводило иногда до крайностей. Незадолго до поездки в Юрмалу Раздолбай нагляделся на «Пентхаус» до того, что набил тряпьем свои тренировочные штаны и майку и соорудил дородное чучело с огромными грудями, на каждую из которых пошло по десять пар носок дяди Володи. Разгоряченная кровь била в голову, но все же не настолько, чтобы полностью отключить разум. Раздолбай смотрел на лежавшее перед ним «тело», думал, что оно похоже на вырубившуюся в беспамятстве таджичку-уборщицу из их подъезда, которая зачем-то надела его тренировочные штаны, и сам не верил, что будет сейчас это тело «любить». Но еще пара взглядов, брошенных на страницы «Пентхауса», решили дело – кровь вскипела, и недвижное тряпичное тело было полюблено. Отстирывая потом свои тренировочные и возвращая в комод носки дяди Володи, Раздолбай даже удивлялся, насколько переплюнул в нелепости свою давнишнюю выходку с «Мирей Матье». Тогда ему было хотя бы семь лет, а теперь восемнадцать.

Вспомнив чучело из тряпья, Раздолбай в голос хохотнул посреди зала ожидания и закрылся развернутым «Секс-инфо» от обратившихся в его сторону взглядов. До отправления поезда оставалось двадцать минут, но состав до сих пор не подали. Он присел на свободную скамейку в углу и углубился в чтение статьи про технику пролонгации.

«Может пригодиться, – прикидывал он. – Вдруг там, в Юрмале получится с кем-нибудь замутить. Везде пишут, что надо делать это долго, а я даже на чучеле из тряпок «отстрелялся» за несколько секунд. Мда… Техника сдавливания… Подумать о чем-нибудь постороннем, так-так…»

– Молодой человек, вы бы обложку такую свернули, дети здесь ходят. Да и вам самому осторожнее с такой газетой быть следует, – послышался вдруг мягкий мужской голос.

Раздолбай поднял взгляд и увидел перед собой тщедушного мужичонку лет тридцати, одетого в длинную черную хламиду, поверх которой была наброшена какая-то черная застиранная жилетка. Длинные с редкой проседью волосы мужичка были закручены на затылке в хвостик и прикрыты сверху круглой черной шапочкой. Лицо покрывали длинные редкие волоски, тщетно пытавшиеся собраться в бороду. Голубые глаза смотрели по-доброму, но как-то странно.

«Чокнутый», – решил сперва Раздолбай, но тут увидел, что черная хламида мужичка перепоясана ремнем, на пряжке которого выбито изображение церковного креста, и понял, кто перед ним.

Существование попов, которые изредка встречались на улице или в метро, он считал необъяснимым феноменом. «Сколько лет объясняют людям, что религия – это сказка, которой цари до революции одурманивали народ, чтобы держать его в повиновении, – думал он, – и надо же, до сих пор находятся чудики, которые продолжают всерьез разыгрывать этот спектакль. Да это как если бы Деды Морозы с новогодних утренников продолжали весь год ходить в длинных красных шубах, кричать хо-хо-хо и обещать подарки. И еще требовали бы считать себя настоящими Сантами!»

– Чем вам, милый человек, не нравится моя газета, – с подчеркнутой до издевки вежливостью поинтересовался Раздолбай. Тщедушный попик отчего-то вызвал в нем раздражение, и хотелось немножко поглумиться над ним.

– Первый раз вижу газету с таким срамом на всю обложку, – искренне удивился попик. – Это что ж теперь у нас издают такое?

– Издают, вон в ларьке лежит. И почему «срамом»? Отличная девушка, по-моему. Не находите? – усмехнулся Раздолбай и нарочито сунул попику под нос обложку с грудастой блондинкой, между раздвинутых ног которой было написано «Разбуди первобытную похоть».

Попик отвел глаза и даже как будто вздрогнул.

– И что там пишут? – осторожно спросил он.

– Про секс пишут. С кем, как… куда… – Раздолбай усмехнулся снова. Ему нравилось, что попик смущается и, хотя тот был гораздо старше, казался еще более дремучим девственником, чем он сам.

– Зачем же вы греховную газету читаете? Искушаете себя. Начитаетесь, будете об этом все время думать. Не о Боге, не о вечной жизни…

– Вы мне еще про чертей со сковородками расскажите! – раздражено перебил Раздолбай, заметив через окно, что на платформу заползает желто-синий хвост железнодорожного состава. Пора было идти к своему вагону, но напоследок хотелось оставить за собой веское слово и пригвоздить попика за всех обманутых и угнетенных религией народных предков.

– А вообще… Советуете думать о вечной жизни? – уточнил Раздолбай, подхватывая свой чемодан.

– Хотя бы не забывать.

– Я читал тут про технику пролонгации – это чтобы дольше делать то, что вы искушением называете. Вот пишут… – Раздолбай ткнул пальцем в статью и зачитал вслух: – «… в момент приближения оргазма подумайте о чем-нибудь постороннем, что вас охладит». Можно я о вечной жизни в этот момент подумаю? Годится?

Попик, казалось, потерял дар речи, а довольный собой Раздолбай сложил газету, демонстративно глянул на часы, и, не оборачиваясь, зашагал к поезду. Он даже удивлялся, почему этот безобидный человечек вызвал в нем такую злость и желание унизить его. Да, этот тщедушный чернец был из тех, кто дурил народ в прошлом; да, он посягнул на любимую газету, но было что-то еще… чуть ли не личные счеты. И тут Раздолбай вспомнил факт, который совсем стерся из его памяти – в далеком детстве мама и бабушка его крестили.

Вспомнилось, как он ползал по полу, собирая пластмассовые ядра для своей пушки, и мама вдруг взяла его на руки и очень серьезно сказала, что в воскресенье они поедут к бабушке в Подольск, и там его окрестят. Раздолбай обрадовался, решив, что его ждет внеочередной день рожденья, но в Подольске мама привела его в церковь, где было страшно, как в замке злой колдуньи. В полумраке горели свечи, с картин в золоченых рамах сурово смотрели бородатые старики, сморщенные бабушки кололи взглядами глубоко запавших глаз, а одна из них стала шикать и шипеть на маму за то, что та забыла надеть на голову платок. Раздолбай расплакался и взмолился, чтобы его скорее вывели из этого жуткого места. На крыльце церкви к ним подошла бабушка – мамина мама, которую Раздолбай видел редко и почти не знал. Бабушка сказала, что крещение – это большой секрет и не надо делать это при всех. Они отправились к ней домой, и вскоре туда явился сухенький седой старичок, похожий на доктора. Он точно как доктор открыл небольшой чемоданчик, но вместо белого халата достал оттуда какой-то расшитый золотом фартук. Бабушка и мама велели Раздолбаю во всем слушаться старичка, и тот произвел над ним малопонятные и малоприятные действия, похожие на медицинскую процедуру. Его ставили раздетым в таз, поливали водой, отрезали прядь волос, шептали какие-то слова, заставляли повторять что-то… Наконец старичок повесил ему на шею маленький крестик на витой тесемке и покинул дом, запихнув свой золотистый фартук в чемодан и странно помахав на прощание сложенными в щепотку пальцами. Крестик Раздолбай сразу же попытался снять. Во-первых, на нем был череп, который неприятно напоминал о смерти; во-вторых, было ясно, что во дворе этот крестик сразу же засмеют. Но бабушка категорически потребовала оставить крестик на шее, объяснив, что теперь Раздолбай – раб Божий и Господь Бог с неба видит все его действия. Тут он всерьез испугался и снова стал плакать. Получалось, что его заманили, сделали без его ведома рабом, и теперь какой-то старик сверху будет постоянно следить за ним?

Шагая к своему вагону, Раздолбай вспоминал, как плакал тогда и кричал: «Я не раб! Не раб!», а бабушка с мамой ругались и о чем-то спорили. Вот за что ему хотелось отомстить попику! За тот детский страх. Пусть мама на следующий день разрешила снять крестик, и он даже забыл, куда подевал его; пусть в школе он узнал, что все это суеверия, и красноармейцы проливали кровь, свергая царя и белогвардейцев, чтобы все жили свободными, не верили попам и не чувствовали себя рабами, но тогда он здорово натерпелся.

– Надо было сильнее обломать этого чудика! – махнул он воображаемым кулаком. – Надо было сказать: «Можно я перед приближением оргазма представлю вас в этой черной шапочке?»

Желая придумать что-нибудь еще более остроумное, Раздолбай специально раскручивал в себе злость, но веселые желтые вагоны рижского поезда напоминали, что впереди приключения новой взрослой жизни, и злость глохла, как плохой мотор в стужу. Детские обиды и страхи не хотелось тащить с собой, их нужно было вышвырнуть следом за стоптанными кроссовками. Раздолбай представил что нажимает где-то в голове маленькую черную кнопочку – такую же, как обнуляла счетчик на его двухкассетнике. Прием сработал. На лице его сама собой расцвела радостная улыбка, а когда поезд тронулся, счетчик жизни отсчитывал уже новые цифры.

ПРИГЛАШАЕМ:

На концерт группы "НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ"!