В глуши русской, в березовом лесу, я бы лег лицом в траву...
Иван Шмелев
Среднего роста, тонкий, худощавый пожилой мужчина с серыми глазами замер над листом бумаги и так и сидел, думая о чем-то с застывшей в руке ручкой. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, и лицо его, с глубокоми складками, выражало страдание и отчаяние...
В какой-то момент Иван Сергеевич увидел свое отражение в зеркале и сперва не узнал: кто этот человек с лицом старовера? На миг подумалось – призрак деда. Тот был именно страдальцем за веру и выступал при царевне Софье в “прях” – то есть в спорах о вере. Шмелевы – старинный крестьянский род. Трудолюбивый, крепкий.
Потом Иван Сергеевич медленно сообразил: да это ж я сам. Это я, русский писатель Шмелев, то есть то, что осталось от меня после убийства большевиками единственного сына и моего бегства из России...
- Мне 49 лет. Надо жить дальше. Но зачем? Кому это теперь нужно? – думал Иван Сергеевич, вновь и вновь возвращаясь мыслями к Сереже. Сын, офицер врангелевской армии, поверил большевикам и вместе с тысячами других друзей по несчастью отказался уехать за границу. Красные пришли в лазарет, где он лежал раненый, арестовали, а потом без суда расстреляли. Иван Сергеевич с женой вымолили этого мальчика у Бога, выходили его, а новая власть обманула и убила.
И вот теперь им с женой надо жить, и ладно бы где-то в России, в такой бы, как она была раньше, так нет же, жить придется здесь, во Франции. Говорить на “птичьем” языке, неизвестно где искать средства на пропитание. А зачем оно теперь нужно – это пропитание?
Но жить надо. Надо нести свой крест. В православии отчаяние – грех, тоской бесы кормятся. Иван Сергеевич вздохнул и принялся писать. Если бы кто-то заглянул через его плечо, то увидел бы такие строки: “Писатели — народ честолюбивый, но я давно сие чувство поборол, и мне все теперь безразлично. Все это великий пустопорожнь, и не в этом суть жизни. Я согласился бы за все мои книги получить кусок земли в Грассе, в пятьсот саженей и хибарку. Я бросил бы писать, а стал бы копать землю и не думать. Если бы я мог получить мальчика моего, я все бы отдал и пошел бы ходить босой по земле и нигде не иметь крова… И если еще хочу чего... так это перелететь, очутиться где-нибудь в глуши русской, в далеком от жилья свежем березовом лесу, на тихой поляне, в вечернем солнце. Иволга чтобы высвистывала, кукушка прокуковала мне, — и лег бы я лицом в траву и простился”.
Иван Сергеевич пишет... большевику. Тому самому Николаю Семеновичу Ангарскому-Клестову, который, будучи пламенным революционером, тем не менее, помог ему уехать в Париж. “Дорогой Николай Семенович, я не отвечал потому, что я эти последние месяцы переживаю вновь и еще больнее все то, что переживал в Крыму, когда у меня взяли сына, которого я безнадежно искал и которого я — теперь я это твердо знаю — уже не найду. Об этом, что я его не найду, что он убит после мучительного заключения в подвалах феодосийских казематов, я узнал, наконец, в Париже от лица, которое когда-то сидело в одном заключении вместе с моим сыном.
Пришел ко мне человек, отозвавшийся на мою публикацию, и открыл мне истину. Да, моего сына убили, убили жестоко. А я все еще надеялся, что миновала бы меня и жену эта чаша. Ведь мне так твердо говорили там, в Крыму, представители власти, что он "выслан на Север", что я хватался за последнее.
Я почему-то — об этом не выскажешь — может быть, обманывал себя, думал, что вот, надо что-то изменить в путаности черной жизни, надо поехать заграницу, и вот там-то я и получу нежданное и жданное известие, что нашелся и жив мой мальчик! Тут, быть может, что-то мистическое было, да, — для Вас и многих незахваченных болью и горем неописуемым — непонятное. И вот уже в Берлине дана была мне надежда, что мальчик где-то на Яве... Это было жестокое и гнусное измышление одного справочного бюро, подрабатывавшего на людской муке. И вот теперь мое предчувствие оправдалось, но в обратном смысле: я получил "факт".
"Чуда" не только не случилось, но получилось обратное: в далеком Париже, случайно, нашелся человек... и он мне рассказал о последнем часе, в конце января 21-го года, когда в час ночи повели моего мальчика из Виленских казарм, вывели... и где-то убили.
<….> Я не получил переведенных денег, не получал и не хочу получать. Не могу, не хочу. Когда я почувствовал, что порваны теперь мои связи с русской действительностью, погубившей моего единственного сына, когда я живу как бы в пустоте, пытаясь нащупать порог, где я мог бы уцепиться для продолжения работы писательской, исполнить свое назначение в жизни, я не хочу поддерживать себя даже своими книгами через то, что за мою честную и свободную работу на родине ответили мне так несправедливо и гнусно-жестоко! Я был бы счастлив вернуть и те гонорары за издание моих книг и рассказов, которые я получил с Госиздата. Что хотите, делайте с моим гонораром. Я его не возьму. И не потому, чтобы я теперь не нуждался. Теперь, когда я знаю, что у меня отняли и убили сына, я не могу принять даже доброго слова от той власти, именем которой столько ужасного совершено. Больная надежда найти сына, смута душевная закрывали от меня сущность происходившего. Теперь я вижу полными глазами, из отдаления. Личное заслоняло. Теперь личное для меня влилось в огромное наше русское горе и заровняло рану мою, всего наполнив раной неизмеримой. И Мое — уже не мое, а общее”.
Иван Сергеевич закончил письмо и пошел к жене – слишком уж стало невмоготу.
- Оленька, может Деникиных в гости позвать? – спросил.
Генерал Деникин и его супруга Ксения Васильевна были лучшими друзьями Шмелевых. Когда-то, много лет назад, их дети играли вместе. Потом уже, когда генерал умрет, Иван Шмелев скажет о нем поминальное слово, которое по красоте и возвышенности напомнит многим русские сказания о богатырях. Иван Сергеевич так и назвал этот некролог “Памяти Непреклонного”.
Но пока он еще об этом не знает... Как и о том, что через несколько лет покинет его, уйдя в мир иной, преданный друг, жена Ольга.
Иван Сергеевич потом часто вспоминал, как в его с Оленькой свадебное путешествие на Валаам, он заехал в Троице-Сергиеву лавру, чтобы получить благословение известного подвижника, иеромонаха Варнавы Гефсиманского, и старец предрек 22-летнему парню “крест” страданий, добавив, однако: “Превознесешься своим талантом”.
Иван Сергеевич действительно стал впоследствии всемирно известным писателем. Его повесть “Человек из ресторана”, написанная им в 38 лет, имел оглушительный успех. И позже его издавали в Америке, Франции и других странах. Его письма бережно хранятся в музеях и университетах этих стран. О нем на Западе написаны солидные труды. Правда, в Россию его книги дошли уже после перестройки.
Но пока, приглашая в дом старых друзей Деникиных, писатель еще не знает, что “крест” его скоро утяжелится. Уйдет из жизни Оля. И еще Иван Сергеевич не знает, что уже в старости, его, одинокого старика, в последний раз навестит любовь. Она мелькнет улыбкою прощальной и писатель воспримет это как Божью милость к нему, раздавленному и выброшенному за пределы Отечества.
Эту любовь звали тоже Ольгой. Ольгой Александровной Субботиной. Дочь священника, она бежала в Париж как и он, от преследований большевиков. Познакомились они после того, как она послала письмо любимому писателю, рассказав в нем как нужны русским людям в эти жуткие дни его строки. “Вот, встретил удивительную душу, — радость мне, - делился с друзьями Шмелев. – В этом — знамение, чудо... Письмо потрясло меня. Я плакал, читая и перечитывая его... Это было — явление мне, недостойному. И какой же чудесной открылась она мне в письмах. Её письма для меня ныне — оживание. Она умна, она удивительный художник... Душа у ней — детской чистоты и детской Веры!"
Иван Сергеевич всю жизнь мечтал вернуться в Россию. Свободную от большевиков. В девяностые годы в страну вернулся его дух – там стали издавать его книги. А в 2000-м вернулось и тело – прах, как и завещал писатель, привезли из Франции и похоронили в Донском монастыре. И теперь он в свежем березовом лесу навсегда...
Цитаты из произведений Ивана Шмелева
***
В явлениях жизни, случайных и незначительных, таятся, порой, великие содержания: будь осторожен в оценках, в трудную пору испытаний не падай духом, верь в душу человека: Господний она сосуд.
***
Россия разорена, опозорена, ославлена, ослаблена, осквернена, растлена... Народ, ведомый разрушителями, осквернителями божеских и человеческих законов, падает и духовно умирает, а добытое веками, чудесное, — обращается в пыль и грязь. Вам выпадает на долю заново строить, воссоздавать и охранять Россию... Значит, прежде всего, надо быть сильными, надо быть государственными, российско-государственными, национальными, иметь верную цель, хранить в душе и в уме тот Лик, ту светлую Россию, какою хотите ее видеть.. Вы должны оживить его, воссоздать... Вы — мужчины, вы — русские, с великою кровью предков, создавших Великую Россию из пустыря, раскинутого на четверть мира.
***
... Он неповинен, русский народ, трудовой народ, в бесчестии России. И еще помните: он — великая сила, он — страшная сила, которая все может! ... Глядите: подспудно, жива Россия!.. Народ заживит царапины. Для него, ибо он смотрит в века, и время считает по-своему, по вечной земле своей, для него все это — только царапины. Он не знает былого, он слишком богат внутри и потому нам видимое, нами оплакиваемое, для него, считающего на крупные, — это все страшное — лишь царапины... С ним строить, с ним верить надо! ...И он — покажет себя, он горы сдвинет ... он все воздвигнет, и воскресит, и подарит, воротит России гениев! Вы увидите: сбросит ярмо народ и быстро залечит язвы.
***
Народ бросится к тем, пойдет крепко за теми, которые покажут ему чудеснейшее — познание ... светлой, живой России... С теми пойдет он, кто возьмет в полон его душу, разбудит в нем народную его гордость, сознание своей, русской национальной мощи, кто великую потребность его утолит — оправдаться же, наконец, перед целым светом, показать себя.