Анатолий Акулов. Жаркое из воробьев
Не принято было тогда – как это сейчас – изображать на фотокамеру фальшивую радость
Предыдущие выпуски смотрите здесь.
От ведущих конкурса
Варсегов.
Вот что интересно, Грачева, я родился всего на 15 лет позже автора этих произведений, но насколько уже другим было детство мое. Не помню, чтоб в деревнях воробьев ловили для пропитания. И сахару вроде было уже полно. А у отца с матерью даже были велосипеды. Оба родителя прямо в доме мастерили гармони и продавали по знакомству. Не знаю, насколько легальным уж был тот бизнес. Впрочем, что я тут о своем вдруг заговорил? Навеяло прочтением воспоминаний Анатолия Акулова. Любопытно перенестись в ту эпоху послевоенную. Особенно интересные здесь фотографии (и у меня в домашнем архиве таких полно), где люди ни чуточки не улыбаются. Не принято было тогда – как это сейчас – изображать на фотокамеру фальшивую радость. Может, были они честнее, что ли?
Грачева. Насчет серьезности это ты интересно подметил. Знаешь, мне это как-то объяснили в одной деревне. Бабка говорит: «Девкам неприлично было зубы скалить. Надо было просто улыбаться, скромно, чтоб зубов не видно было. У высшего же света долгое время мода была на декаданс, надо было задумчиво-романтично, и даже с легкой печалью в глазах выглядеть. Но это только до 20-х годов, конечно. А мужчины хотели выглядеть солидней и мужественней - снимались-то очень редко, и для потомков хотели серьезными остаться. А то как пьяненькие рот растянут до ушей - ещё подумают, что дурачком прадед был. Но перед войной уже в городах стали появляться снимки вполне оптимистичные, особенно если молодые люди на них.
В таких историях, как эта, меня удивляет другое: как же много трудились люди! Вот просто от колыбели до смерти - работали, работали... Причем, тяжело, физически. Святые люди были! Думаю, эта, заключительная часть воспоминаний Акулова будет нашим читателям интересна не менее, чем первая.
Анатолий Акулов
ЖАРКОЕ ИЗ ВОРОБЬЕВ
Моя мама была родом из села Братолюбовка Кировоградской области. «Елисаветградщина» - это спокойные пейзажи бескрайней степи, шёлковые луга, пьянящий аромат полевых цветов. Те места, где поселились родители моей мамы, в старину называли Диким полем, и оно было своеобразной нейтральной полосой. Его не могли контролировать ни Литовское княжество, ни Речь Посполитая, ни татары с турками, ни Московское государство. Широкое заселение Дикого поля началось в середине XVII столетия.
Мой дед Тарас Васильевич Горбенко (1882г -1971г) был призван на 1-ю мировую войну. Воевал у турецких границ, потом возвратился в село Братолюбовку. Женился на Катерине Ферапонтовне Дурницкой (1889г - 1971г). Здесь и родились у Тараса и Катерины четверо детей: Вера (моя мама) в 1921 году, Анатолий, Василий и Александра.
Братолюбовка была красивым и цветущим местом (называлось - «местечком»). В «местечке» находилось много магазинов и разных ларьков, в которых торговали евреи. Бесперебойно работали знаменитая мельница, спиртзавод. Была тут большая красивая церковь. Много чего из этого разрушили сначала революция, потом война.
Моя мама, Вера Горбенко, после школы уехала в городок Долинская, закончила там Медицинское училище, а в 1941 году попала работать по распределению в Таджикистан, где и встретила моего папу. В 1942 году родился я.
Дед Тарас был отправлен на фронт и вернулся в село только в 1946 году. Бабушка Катерина была эвакуирована вместе со скотом, чтобы он не достался немцам. В сентябре 1941 года немцы уже были в Братолюбовке. Бабушка гнала скот к Днепру и где-то за Днепром попала под бомбёжку, была ранена в ногу, как-то добралась домой в Братолюбовку, где и жила дальше под немцами.
По ее рассказам, немцы часто заскакивали в село и требовали яйца, мёд, хватали кур и всё, что можно употребить в пищу. В 1943 году немцы стали вывозить молодёжь в Германию и составляли списки отправляемых девушек и юношей. В этот список попал и мой дядя, Василий Горбенко, ему было 16 лет. По дороге в Германию ему и ещё трём ребятам удалось бежать через крышу вагона, в которой они проделали дыру. Дядя Вася добрался до Братолюбовки и прятался на чердаке своей хаты. Это был большой риск, так как если бы его нашли, то расстреляли бы всю семью. Дядя Вася вышел к людям только в апреле 1944 году, когда советские войска дошли до Братолюбовки.
В самом раннем детстве меня часто отправляли на лето в Братолюбовку к бабушке с дедушкой. Я с нетерпением ждал прихода лета, чтобы сесть на поезд и поехать в такие милые моему сердцу места. Моя мама работала в железнодорожной больнице и у неё была возможность один раз в году бесплатно использовать билет на железнодорожном транспорте.
После войны было туго с одеждою и питанием, особенно в таких маленьких городках, как Тихорецк, где мы жили. И мы с мамой, используя возможности бесплатного передвижения, ездили в Ленинград, чтобы купить носильные вещи, а также сахар, который был дефицитом. Как я проклинал этот сахар, когда мы, затоварившись им, тащили тяжеленные сумки на вокзал, а потом грузились в нужный вагон. Мне было 10-15 лет (а ездили мы туда почти каждый год), я волок эти сумки с короткими перебежками на подгибающихся ногах, до потемнения в глазах. Рядом со мной семенила мама с такой же тяжестью. Благодаря этим поездкам я стал опытным путешественником, и мама спокойно отпускала меня одного до станции Долинская, откуда до Братолюбовки было рукой подать, каких-то 20 километров.
Хата маминых родителей стояла на холме глубокой балки. За хатой росли четыре акации, на которые мы постоянно лазили. В ночное время из-под стрех соломенных крыш вытаскивали сонных воробьёв, из них готовили «жаркое» и с большим удовольствием всё это съедали. Время было голодное…
Мой дедушка крутил самокрутки из табака, который выращивал в огороде. Фабричный табак, махорка, продавалась в пачках, как чай. Но дедушка держал эти пачки для резерва. Я открыл несколько пачек, отсыпал из каждой пачки понемногу махорки, а потом их снова заклеил. Скрутил самокрутку, залез на чердак сарая и стал там дымить, предвкушая прелести курения. Из-под стрехи сарая повалил табачный дым, все прибежали, залезли на чердак и вычислили меня. Не наказали, но было мне очень стыдно!
В балке у соседей был вырыт пруд (копанка), который взрослому человеку был чуть выше колен. В нём жило несметное количество лягушек, его редко чистили, и он был весь полон грязи (ила). И для нас, ребятишек, было высшее наслаждение плюхнуться в эту копанку и плавать в нём по-собачьи, визжа от восторга. Вылезали мы из него только под угрозой хворостины.
Тела были покрыты толстым слоем чёрной грязи. Вот в этой копанке я и научился плавать, а потом повышал своё мастерство на Чёрном море в пионерском лагере, куда мама меня иногда отправляла на один месяц. Все мы тогда смотрели фильмы о Тарзане и пытались чем-то быть похожими на него, но кроме как пытаться кричать истошным криком я ничего другого не мог придумать. Мы, мальчишки, любыми путями, через любые щели, не покупая билетов, пролезали в кинозал. Усаживались прямо под экраном (интересно, что мы там могли видеть?) и с детским упоением терпеливо просиживали там весь сеанс, который часто прерывался. Тогда крутили фильм по частям, и кинолента рвалась. Её склевали, но мы терпели всё!
До начала показа кино и после в клубе были танцы под баян, гармошку, под проигрывание граммофонных пластинок. Каждое из воспоминаний этого времени связано с другими и проплывают в памяти чередой:
- дорожка к хате деда была выстлана гильзами от снарядов, довольно крупного калибра, до 150мм, длиной 5-6 метров;
- перед окнами были посажены две молоденькие вишни, а цветочные клумбочки перед ними были яркого жёлтого цвета из бархаток и панычей;
- под соломенной стрехой всегда селились ласточки, строя свои гнёзда из кусочков чёрнозёма. Они носились перед самым нашим носом, таская всяких мошек для своих птенцов с раннего утра до позднего вечера. Гнёзда ласточек мы никогда не разоряли и они, понимая это, строили свои гнёзда из года в год;
- сарай, где стояли немецкие деревянные ящики из под снарядов, куда дед насобирал всевозможных железок, совершенно не нужных в хозяйстве. Я лазал по этим ящикам, наводил там ужасный беспорядок, чем вызывал гнев деда. В его отсутствии бабушка открывала мне эти закрома и поощряла к действиям, считая, что это всё просто хлам;
- в кустах, в балке, у меня был оборудован укромный уголок, где я мог сидеть подолгу. Это был единственный способ уединиться, иметь свой личный закуток.
О Т Р О Ч Е С Т В О
Хата в Братолюбовке была крыта соломой, состояла из двух половин, между которыми был коридор с ходами на чердак и в подпольное помещение. Одна из половин хаты была главным помещением, с большим столом, лавками, иконой в углу, с большой печью и лежанкой, на которой мы, дети, любили играть, спать и проводить вечерние часы.
На лежанке бабушка сушила груши и, казалось навечно, всё там пропиталось запахом сушёных груш. Вторая половинка хаты служила спальней. Там была печка, и здесь семья жила зимой.
Недалеко от хаты пролегала балка, и нижняя часть балки (по-украински - «берег») заросла кустарником, небольшими деревьями и сочной травой.
Дедушка на некоторых полянках скашивал траву для своих кроликов. В мои обязанности входило рвать для них траву под названием молочай. Трава выделяла на концах белую жидкость, а руки от неё становились чёрными. В этой балке был вырыт колодец. Мне даже приходилось участвовать в чистке колодца. Меня, как самого маленького, опускали на верёвке в самый низ колодца, вместо ведра, где я добросовестно вычёрпывал остатки воды и жижу. Потом меня вытаскивали, и я чувствовал себя героем. Дедушка меня нахваливал, а бабушка приносила пол-литровую банку сливок, чтобы поощрить меня и восстановить мои силы!
По верхнему склону балки были посажены несколько грушевых деревьев, которые плодоносили небольшими, но очень вкусными плодами. Груш хватало на прокорм и на сушку для изготовления «взваров» (компотов) в зимнее время. Вишня давала урожай, из которого варили незабываемые вареники, а бабушка готовила из ягод прекрасную наливку.
На другой стороне балки жил брат дедушки - Кондрат Васильевич Горбенко. Он был участником войны, потерял там ногу и ходил на протезе. Дед Кондрат держал свою пасеку, человек он был хлебосольный, добрый, а ко мне питал особую симпатию, так как у него были одни дочки, а я ему доводился двоюродным, но внуком! Когда он выгонял мёд, то обязательно приглашал меня опробовать свежего мёда и поесть медовых сот. Дед Кондрат доверял мне управлять лошадьми в повозке, давал вожжи в руки - это доставляло мне особую радость и гордость за такое внимание.
Запомнилось мне, как бабушка пекла хлеб в домашней печи. Не знаю, что она там колдовала с мукой и дрожжами, но результатом была большая кадушка, полная белого пышного теста, которое словно живое шевелилось и поднималось вверх…
Печку предварительно протапливали соломой, закрывали отверстие металлической заслонкой, а бабушка из теста лепила круглые заготовки и закладывала в специальные формы, которые она цепляла длинным ухватом и вдвигала в пышущую жаром печь, с последующим закрытием заслонки.
Через некоторое время, известное только ей, заслонка отодвигалась, формы меняли своё положение и снова всё закрывалось.
Мы все ждали конца этого священнодействия и вот, наконец, открывали заслонку и тем же ухватом хлебы один за другим вытаскивали из печи, укладывали на белые полотенца, а сверху тоже закрывали холщовыми полотенцами и немного, кропили водой.
Как передать тот запах, который исходил от этих хлебов - неповторимый хлебный дух, дух жизни и напоминания о том, что в этом доме жизнь есть и жизнь продолжается...
И нужно благодарить хозяев этого дома, что мы есть, что мы живы, что голод не стоит у этого порога. Это было очень важно в то время, послевоенное время.
Мы знали цену хлебу, мы ценили и любили этот хлеб!
Бабушка брала один круглый хлеб, прижимала его к груди и отрезала ножом ломоть - белый, пахучий, необыкновенно вкусный.
Из остатков теста бабушка пекла в той же печи маленькие хлебцы- колобки, «балабушки».
В глиняную посудину (макитру) закладывали кусочки поломанных руками «балабушек», поливали подсолнечным маслом, добавляли немного порезанного дольками чеснока, соль, и эту ёмкость трясли руками немного времени. Ах, какой же это был момент, когда из этой макитры доставали кусочки тёплого, вкусного, пропитанного подсолнечным маслом, чесночком и солью свежего хлеба…
Иногда бабушка делала сусло из свёклы (буряка) и, установив на печь какие-то чугунки, корыто (примитивную систему охлаждения) - производила выгонку самогона, который разливался по бутылкам и запечатывался кукурузной кочерыжкой. Бутылки бабушка прятала в потайных местах, так как дедушка мог быстро уполовинить эти «сокровища». Ему наливали стаканчик-два по праздникам или по случаю приезда гостей.
Поля с пшеницей подходили почти к нашей хате и часто они зарастали жёлтой сурепкой и красными маками… Создавалось такое впечатление, особенно, когда пролетал лёгкий ветерок, что колышется золотое море и от него шла волна опьяняющего запаха.
Мне очень нравилось общаться с сельскими ребятами старше меня по возрасту. Они брали меня с собой на уборку пшеницы в поле, когда комбайн косит колосья, обмолачивает их и затем готовое зерно через специальный жёлоб высыпается в кузов идущей рядом грузовой машины. Я с ребятами находился в кузове машины, тёплое зерно сыпалось, засыпало нам ноги.
Мы выбирались из него и снова погружались в тёплую, пахнущую свежестью зерновую массу. Зерно возили за 20 км на элеватор, на станцию Долинскую, там выгружались. Остатки из днища мы выгребали совковыми лопатами - самосвалов тогда ещё не было - и возвращались снова в поле. Нравилось болтаться в пустом кузове прыгающей на ухабах машины - ты сохраняешь равновесие, пружинишь на полусогнутых ногах, не падаешь, держишься. Жарко, вокруг идёт жатва, и ты себя чувствуешь в центре этого действа. Всё это и притягивало меня сюда.
Один раз я решил подоить корову, потихоньку от бабушки взял ведро, подмыл вымя у коровы и попытался доить, но у меня ничего не получалось. Пришла бабушка и дала первые уроки доения. Мне вся эта операция не принесла никакого удовлетворения.
Одно стало понятно, что доить корову не совсем просто.
Возле хаты был вырыт погреб, где поддерживалась довольно прохладная температура.
В этот погреб бабушка ставила молоко в глиняных кувшинах, чтобы оно отстоялось и было можно с верхней поверхности кувшинов слить сливки. Я повадился лазить в погреб и отпивать из этих кувшинов именно сливки - самое вкусное! Бабушка сначала делала вид, что ничего не замечает, но когда это вошло у меня в систему, терпение у неё лопнуло. Меня пристыдили так, что я больше никогда сам в погреб не спускался.
Клуб, который был центром культурной жизни, размещался в середине села, у большой дороги, которая соединяла Кировоград с Кривым Рогом. Дорогу проложили во время войны немцы, заставляя мостить её камнями и круглым булыжником местных мужчин и парней, а также пленных советских солдат. Дорогу успели проложить только до села Гуровки, а потом в этом районе начались военные действия, и дорожные работы надолго прекратились. По такой дороге можно было ездить только на танках.
И сколько же было загублено амортизаторов и рессор послевоенных автомобилей после езды по такой дороге. Но без этих булыжников по дороге в распутицу, когда шли дожди, проехать было невозможно. Чернозём настолько раскисал, что машины тонули в грязи и их вытаскивали оттуда только трактором.
У жителей той части села, где жили мамины родители, в каждом дворе была своя корова, но не было штатного пастуха, поэтому каждый двор через определённое время выделял кого-нибудь из семьи исполнять роль пастуха и пасти коров. Когда я подрос, мне не раз приходилось пасти бурёнок на выгонах и толоках. В обед на дойку приходили хозяйки коров, сдаивали молоко и до вечера мы опять их пасли, а потом гнали по домам.
Умные коровы знали свой двор и расходились довольно уверенно, в том числе и наши, чёрного окраса коровки, по прозвищу Люта и Зорька.
В степи, где мы пасли коров, и на возвышенностях балок, было много сусличьих норок.
Мы таскали воду из родников в балках и выливали её в норки, пока суслик, не выдержав потопа, показывался из норки. Тут ему и приходил конец. Снимали шкурки и, высушив их на специальной распорке, сдавали в какое-то заведение в колхозе. Сусликам была объявлена государственная война, и наши действия поощрялись денежным вознаграждением, а в селе была дорога каждая копейка.
Ю Н О С Т Ь
Мне нравился аккордеон, и мама купила ¾ аккордеона, красного цвета, немецкий, очень звучный, но всё же неполный - это был большой его недостаток.
Несмотря на эти недостатки музыкального инструмента, я стал играть на нём и разучил на слух десятка три разных мелодий, и песенные, и танцевальные.
В один из вечеров, в клубе села Братолюбовка, когда я был уже в юношеском возрасте, меня попросили поиграть на аккордеоне. Я набрался смелости, и весь вечер танцев прошёл под мою игру. Сначала волновался, много ошибался, но, в конце концов, осмелел и проиграл весь вечер. За игру на танцах мне выплатили гонорар, который я отдал бабушке.
В теплые ночи я любил спать во дворе на сене, где бабушка стелила постель, а потом долго рассказывала о прожитом. Рано утром, с рассветом, меня будили первые лучи солнышка и злые надоедливые мухи, мычание коровы и куриное кудахтанье, которые заставляли меня убегать в хату и там досыпать.
А во дворе, во временной дворовой кухне («кабыца») на сковороде уже поджаривался репчатый лук, заливался куриными яйцами. От сковороды шёл такой аппетитный запах, что уже никакой сон не мог меня удержать в хате, и я выползал с мятой физиономией, жмурясь от яркого солнца. В один миг уничтожалась яичница с луком, а запивалось это «царское» блюдо пол-литровой кружкой прохладных сливок!
Родители мамы всю свою жизнь отработали в колхозе, выполняли все работы простых тружеников, пережили и коллективизацию, и голод, и оккупацию. Молчаливо выполняли все продналоги и все тяготы непосильного колхозного труда в обмен за ничего не дающие им трудодни. Выжили, выкормили четверых детей. Спас их самоотверженный труд на приусадебном участке, но к 50-ти годам они выглядели как глубокие старики.
В старости мой дедушка Тарас Васильевич Горбенко дежурил сторожем на бахче и в яблоневом саду. Иногда он брал меня с собой. Между яблоневых деревьев посадили арбузы, которые прекрасно вызревали в этих местах. Они были небольшие, тёмно-зелёные, с белым пятном (пролежнем), назывались почему-то «туманами». Вкус у них был отменный, очень сладкий и насыщенный.
У дедушки был сооружён шалаш, крытый соломой, внутри лежал большой кожух, на который я укладывался, а укрывался тоже чем-то толстым и тёплым, так как ночи были влажными и прохладными. Незабываемые ночи. Горит небольшой костерок, что-то там шипит, готовится. Дедушка что-то рассказывает своим глуховатым голосом, но я не слушаю его, я слушаю ночь, я наслаждаюсь теми звуками и красками ночи, которые так ясно запоминаются в юности и потом сопровождают человека всю его жизнь.
ВНИМАНИЕ! Голосуем мы за одного автора лишь один раз, при публикации первой части (поэтому оценки произведению Анатолия Акулова выставляются в предыдущем, 12 выпуске).
УСЛОВИЯ конкурса «ТАК БЫЛО!».
1. Рассматриваются литературно-документальные произведения. Мы пишем историю нашей страны через истории отдельных людей, семей, родов. У каждого за душой есть «перепахавшее» его событие, или просто заветное воспоминание.
Это могут быть и совсем маленькие рассказы о том, что довелось увидеть или пережить, и солидные вещи максимальным объемом 30 000 знаков, разделенные на главы размером не более 3 000 тысяч знаков. Все изложенное должно быть связано с Россией (или СССР, или Российской империей) и каким-то образом касаться автора. Подойдут даже интересные биографии, изыскания о предках. Лишь бы написано было ярко и талантливо.
2. Принимаются работы только от зарегистрированных в соцсети КП, поскольку свои произведения, предназначенные для конкурса, авторы самостоятельно публикуют (выкладывают) в нашем сетевом Сообществе «Ни дня без строчки», пометив сверху: «Для ТАК БЫЛО!». Адрес: http://my.kp.ru/main.do?id=c1181014
Размер каждой публикации - не более 3 000 знаков (крупные произведения выставляются главами по 3 000 знаков). Редакция выбирает для конкурса лучшее и представляет на сайте КП в еженедельных выпусках. Количество работ от одного участника не ограничивается.
С вопросами можно обращаться по адресам grat@kp.ru, или var@kp.ru (только на эти два адреса и отправлять фото, если мы объявим, что произведение отобрано для публикации), а можно и напрямую, сообщениями в сети КП.
Ведущие конкурса имеют право на сокращения и редактирование.
Рецензирование и гонорары не предусмотрены, только призы победителям в конце года.
3. Именем автора будет считаться то, под которым работа выставлена в Сети. Желающим изменить его в случае публикации нужно написать нам об этом отдельно.
4. Иллюстрации/фото желательны, но они должны быть собственностью автора (или у автора должно быть разрешение на публикацию фотоматериалов).
Кстати, 6 июля день рождения празднует Наталия Грачева! Читатели нашего писательского форума прислали Наталии поздравительное видео, которое мы с радостью публикуем и, разумеется, тоже присоединяемся к поздравлениям!