Профессия - «Репортер»

1990 год. Борис Ельцин выглядывает из телефонной кабинки во время «Прямой линии» с читателями «КП». Вы спросите: при чем здесь Дегтярь? А вон он выглядывает с микрофоном из-за Ельцина.

Михаил - один из лучших журналистов России. И это еще скромное утверждение. Трудно решить, чего больше: мест, которые он посетил в мире, репортажей, которые он написал оттуда, или профессиональных призов, которые он получил за эти материалы. В этой книге он рассказывает, как создавались шедевры. Для журналистов - это прекрасный учебник. Для всех остальных - шикарное чтиво. Печатаем лишь некоторые отрывки.

Комсомол не ошибается

…Однажды, году в 1987-м, я приехал в Ялту в качестве специального корреспондента «Комсомольской правды». Уже не помню, с каким заданием от редакции, но точно не с критикой местной власти. Однако в Ялтинском горкоме комсомола, узнав о приезде корреспондента всесоюзной молодёжной газеты, решили перестраховаться.

Меня встретил первый секретарь горкома комсомола – бойкий, как и все комсомольские секретари, парнишка. В его живых глазах будущего бизнесмена читался ум и абсолютное понимание происходящего.

Рядом с ним навытяжку стояла инструктор горкома, одетая по комсомольско-партийной моде еще 70-х годов – в пиджаке с комсомольским значком и длинной юбке. Волосы ее были гладко зачесаны и скреплены на затылке мощным гребнем.

Встретили меня как большого начальника. Поселили в лучшей ялтинской гостинице «Ореанда». Сразу же повезли в ресторан «Учан-Су», который находится рядом с одноименным водопадом по дороге на гору Ай-Петри.

В ресторане инструктор горкома неожиданно жестко отчитала официанта, который, по ее мнению, слишком долго нес нам какое-то блюдо.

Официант не понял, кто перед ним, и ответил что-то довольно развязное. Тогда девушка холодно потребовала пригласить руководство.

Прибежал испуганный директор. Инструктор надменно поинтересовалась у него, работает ли в ресторане комсомольская ячейка, все ли исправно платят взносы, попросила пригласить местного комсомольского вожака.

Выяснилось, что ячейка работает, но секретарь комсомольской организации и по совместительству повар ресторана сегодня в отгуле, поскольку трое суток работал на банкетах.

Инструктор городского комитета пообещала ресторану «Учан-Су» серьезные неприятности.

- Кто у вас подписывает меню? – начала она задавать неожиданные для меня вопросы. – Кто определяет ассортиментный минимум?

Для директора это были, очевидно, понятные вопросы

- Меню подписывают калькулятор и заведующий производством, - сглотнув слюну, ответил он, вытирая пот со лба. – Утверждаю я.

- Научите своих сотрудников быть вежливыми, - тихо сказала инструктор. – Иначе, завтра же здесь будут представители отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности.

Бледный директор кланялся, извинялся, пообещал для начала лишить официанта премии…

Первый секретарь горкома комсомола не вмешивался. Откинувшись на спинку стула, он попивал коньяк и задумчиво курил настоящие американские сигареты «Мальборо».

Мне было не очень ловко, и потому я попросил девушку-инструктора быть милосердной и не портить жизнь такому замечательному ресторану. Мое вмешательство как-то всех успокоило и официант, кажется, был прощен…

После обеда мы - сильно не трезвые - вернулись в «Ореанду», где в моем люксе чьей-то заботливой рукой уже был накрыт роскошный стол.

Секретарь выпил рюмку коньяку «Ай-Петри», откланялся и вышел из номера.

Девушка сидела в кресле, забравшись в него с ногами, и пила охлажденное шампанское «Новый свет». Я как-то пропустил момент, когда она сняла гребень и ее почти белые волосы рассыпались по плечам. На меня она не смотрела. Почему-то запомнился ее красный язык, которым она облизывала верхнюю губу.

Я догнал комсомольского секретаря в коридоре.

- А что с девушкой? – спросил я его, нетвердо стоя на ногах. – Почему она осталась?

- Девушка в вашем полном распоряжении – улыбнулся секретарь. – Не сомневаюсь, что она вам понравится.

И ведь он не ошибся!

Все же эти комсомольские ребята понимали кое-что в жизни…

В постели с Лениным

В 1993 году мы замахнулись на самое святое – на Ленина.

Путем невероятных переговоров с КГБ мне удалось уговорить коменданта Кремля разрешить записать стендап на месте поста № 1 – прямо в дверях Мавзолея.

Караул у входа в Мавзолей был учрежден приказом начальника Московского гарнизона за день до похорон Ленина – 26 января 1924 года, а снят 6 октября 1993 года.

Конечно же, это был один из самых уникальных стендапов в истории отечественной журналистики. Можно по этому поводу сколько угодно иронизировать, но нынешним репортерам я даже не смогу объяснить, чего это тогда стоило. Сам Мавзолей и все, что вокруг него, продолжало оставаться самым священным местом в СССР.

Когда я произносил текст, наводки были такие, что у оператора Юры Ручкина дым шел из наушников. Думаю, меня прослушивали с десяток спецслужб. Они были уверены, что я скажу про Ленина какую-нибудь гадость.

Затем мы попали внутрь Мавзолея. Это была первая официальная съемка тела Ленина. И моя съемочная группа оказалась единственной из России, допущенной на эту съемку. Помимо нас были журналисты из CNN, ABC, NHK и ZDF.

Нам дали, помню, ровно пятнадцать минут на все про все.

Но мы успели. Хотя пять камер в траурном зале у гроба – это многовато. Операторы суетились и мешали друг другу.

Раньше я бывал в Мавзолее, но не мог задержаться у тела – текущая очередь и специально обученные сотрудники не позволяли замедлить шаг.

А в этот раз вождя удалось рассмотреть внимательно. Глядя на его бледное чело, я вспоминал все рассказанные сотрудниками госбезопасности истории о нападении на тело Ильича.

Тогда, в 1993 году, советские люди ничего не знали об этих актах проявления ненависти к вождю. Ведь казалось, что память о нем – святее святого.

И тем не менее находились в СССР люди, которые поднимали руку на это святое. И даже ногу – так, например, в 1960 году это сделал житель Киргизии Минибаев, который запрыгнул на саркофаг и ногой разбил стекло. Осколки стекла тогда даже повредили кожу Ленина.

Начиная с 1934 года в мертвого Ленина стреляли, плевали, бросали бутылки с чернилами и камни.

В 1967 году около Мавзолея впервые появился пояс шахида – только принадлежал он не «лицу кавказской национальности», и жителю Литвы, который взорвал этот начиненный взрывчаткой пояс прямо у входа в Мавзолей. Несколько человек тогда погибли.

В 1973 году в самом траурном зале была взорвана самодельная бомба. Три человека погибли, но само тело не пострадало, поскольку к этому времени уже было закрыто пуленепробиваемым стеклом.

Интересно было рассмотреть, как устроен траурный зал.

Сам зал построен в виде куба. По периметру проходит черная полоса из лабрадорита, на которой стоят красные порфировые пилястры.

Пока операторы снимали, я незаметно вышел из траурного зала и в коридоре увидел дверь. Открыл ее, вошел. Мне показалось, что я оказался в центре управления полетами. Какие-то экраны, пульт управления и люди в белых халатах. Эти люди смотрели на меня, как на инопланетянина. Непонятно, откуда я взялся и кто я такой? Видно, их не предупредили, что в траурном зале будет съемка.

Тут же появился сотрудник комендатуры Кремля и стал выталкивать меня из помещения.

- Что это за комната? – почти прокричал я. – Что за тайны?

- Работайте там, где вам разрешили, - холодно сказал чекист, выдавливая меня в коридор. – А зал этот… Да ничего особенного. Всего лишь центр управления инженерными системами Мавзолея. Ребята регулируют влажность, температуру и вентиляцию.

Естественно, я настоял, чтобы нашу съемочную группу запустили в этот центр. В те годы журналисты могли еще хоть что-то диктовать власти…

Для фильма мы успели снять Центральный музей В. И. Ленина, часть экспонатов которого буквально на наших глазах с площади Революции эвакуировали в Горки Ленинские.

По залам ходили рабочие, разбирали экспонаты и упаковывали их в ящики. Очень символичная получилась съемка – разрушение самого известного в Советском Союзе музея…

Там же мы случайно набрели на одну комнатку на самом верхнем этаже.

- Что здесь? – полюбопытствовал я.

Сопровождающий нас сотрудник музея пожал плечами.

- Она всегда закрыта, - сказал он. – Сколько себя здесь помню. Но теперь, видно, придется ее открыть – переезжаем ведь

- Давайте откроем сейчас? – попросил я.

Сотрудник сходил куда-то, принес ключ. Со скрипом открыл дверь.

Мы вошли и замерли. Вся комната была заставлена верками и портретами Сталина. Мы словно попали в 1953 год. Даже воздух был оттуда… Сразу же стал понятно, в чем здесь дело.

Когда Сталина хоронили в Мавзолее, цветов и венков было много. Но не выбрасывать же их после похорон? Кто-то, видимо, дал команду складировать все это поблизости. Вот и нашли эту пустую комнату, где сложили венки и портреты. А потом, наверное, не знали, что со всем этим делать, да так и оставили…

Во время работы над фильмом я также договорился о съемках в Учебно-методическом центре биомедицинских технологий, входящем во Всероссийский научно-исследовательский институт лекарственных и ароматических растений.

Сотрудники этого центра занимаются поддержанием тела Ленина в состоянии, завещанном учеными В. П. Воробьевым и Б. И. Збарским, которые провели первое бальзамирование в 1924 году.

Нам рассказали, что двенадцать ученых дважды в неделю приходят в Мавзолей и производят тщательный осмотр тела. А раз в полтора года Мавзолей закрывают – в это время останки вождя опускают в ванну с раствором, и специальные приборы следят за состоянием тела.

В свободное от сохранения тела Ленина время ученые занимались весьма прибыльным бизнесом. Ведь за долгие годы поддержания тела они накопили уникальные технологии, которые раньше невозможно было применить. Теперь, в конце 80-х – начале 90-х, когда в России, по сути, началась криминальная война и выстрелы стали звучать каждый день, ученые центра быстро сориентировались. Поскольку в моду вошли контрольные выстрелы в голову, родственники безвременно ушедших стали заказывать сотрудникам центра восстановление лиц близких им людей. Для того чтобы не хоронить их в закрытых гробах и иметь возможность поцеловать родного человека перед погребением. Стоила процедура от 50 тысяч долларов.

Я думаю, что примерно так же восстанавливал лицо и тело Сони Карлеоне гробовщик Америго Бонасер в бессмертной гангстерской драме режиссера Фрэнсиса Форда Копполы «Крестный отец».

На одной такой операции, которая называется косметологической реставрацией, я присутствовал. На стенах операционной были развешены десятки фотографий мужчины, чье обезображенное тело лежало перед учеными. Выстрел раздробил покойному нос, щеки, лоб, нёбо и один глаз, дробь и осколки костей прошили мягкие ткани лица.

Операционная, где происходила эта сюрреалистическая работа, напоминала склады фабрики игрушек – там лежали горы искусственных глаз, носов, ресниц, ушей… Здесь не хирургом нужно было быть, а художником, скульптором.

Операция шла всю ночь. Результат был вполне удовлетворительный. Братки, ожидавшие в предбаннике, дали добро.

Главный специалист рассказывал мне, что бывали и другие реакции – вытаскивали оружие, грозили всех здесь перебить… Так что бизнес тот был нелегким.

И еще одна деталь из этой операционной запомнилась. Стол, на котором проводилась косметологическая реставрация, вошел в историю – именно на нем 6 марта 1953 года вскрывали тело Сталина на кафедре биохимии Первого московского ордена Ленина медицинского института.

Тело же Ленина, как известно, вскрывали в Горках в совершенно неподготовленном помещении – в ванной комнате, куда никогда не водили туристов. Никакого патологоанатомического стола не было – для этих целей составили два обычных стола, покрытых клеенкой.

На съемки в Горки меня долго не пускали.

Директором Государственного исторического заповедника «Горки Ленинские» в те годы был ярый коммунист и ленинист Вячеслав Иосифович Здесенко. Этот человек бескорыстно и преданно служил делу Ленина всю свою жизнь, был главным хранителем памяти вождя.

Я очень долго уговаривал Вячеслава Иосифовича. Но что-то его смущало, и он никак не мог дать добро на съемку. Он даже сказал мне, что предчувствует какую-то беду. И это предчувствие не обмануло опытного коммуниста.

Съемку нам разрешили в понедельник, в выходной день, - чтобы мы не мешали посетителям, а они нам. В комнатах усадьбы было выставлено много личных вещей Владимира Ильича. Причем немало было мелких вещей – всяких баночек, лекарственных скляночек…

Чтобы у посетителей даже мыслей не появлялось украсть что-либо, в комнатах были протянуты две белые веревки – перемещаться можно было только в этом веревочном коридоре. И обязательно в каждой комнате должны были находиться сотрудники заповедника.

Как я ни просил, для нас исключения не сделали. Мы тоже могли снимать только из этого веревочного коридора, и сопровождали нас две тетечки пенсионного возраста – тоже ярые ленинистки. Были они очень неприветливы, как и полагается настоящим коммунистам. Ведь из-за нас им пришлось пропустить свой выходной день.

Эти дамы делали все, чтобы мешать нам. Постоянно крутились перед камерой, что-то бурчали, говорили мне всякие неприятные слова, даже намекнули один раз на мое еврейское происхождение.

Но я держался спокойно, на провокации не поддавался. Знал, что с коммунистами ругаться бессмысленно.

В доме было тринадцать комнат, но главная, конечно, та, в которой Ленин умер.

Раньше, до революции, дом принадлежал вдове Саввы Тимофеевича Морозова Зинаиде Григорьевне Морозовой-Рейнбот-Резвой, дочь которой и жила раньше в главной «траурной» комнате усадьбы. Потому девичья комната была расписана весьма игривым орнаментом, а мебель украшена кокетливой резьбой.

Кровать, на которой Ленина застала смерть, стояла за ширмой, рядом зеркало, на подзеркальнике – склянки с лекарствами…

И вдруг меня посетила ужасная идея. А что если записать стендап на кровати Ленина?

Тогда я не думал, что скажут коммунисты.

Вообще, когда приходят в голову такие лихие мысли, не нужно думать о последствиях.

Может быть, люди, не успевшие пожить в СССР, не понимают, в чем была лихость этой идеи. Но для меня, бывшего октябренка и комсомольца, Ленин был чем-то большим, чем просто памятник лысому человеку…

Ленин был везде. Всюду. Яростно сжимая кепку или устремив руку в будущее, он сурово смотрел на нас с многочисленных постаментов. Нам, советским людям, с детства твердили, что Ленин – гений, что он перевернул мир, что это самый великий человек из всех, живших когда-либо на земном шаре.

И даже тогда, когда мы уже понимали, что Ленин – преступник и бандит, все равно представить себе, что я сейчас подойду к его смертному ложу и даже просто присяду на него, было невозможно.

Задача осложнялась тем, что рядом с нами были две эти коммунистки.

Убрали мы их так – по моей команде в комнату вошел нас ассистент оператора и сказал, что одну из дам вызывает Здесенко. И когда она быстро ушла, я сам сообщил второй, что явственно слышу запах гари из соседней комнаты.

Мне нужно было 30 секунд без надзирателей, и я их получил.

Если стендап в дверях Мавзолея был самым уникальным, то этот по праву можно считать самым хулиганским.

Я быстро перепрыгнул через веревку, подбежал к ленинской кровати, прислонился к ней спиной и сказал очень простую фразу, к которой особенно не нужно было готовиться: «Здесь, на этой кровати, 21 января 1924 года умер вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин».

Только на эту фразу у меня и хватило времени, потому что уже через несколько секунд в комнату ворвалась коммунистка, не обнаружившая пожара в соседней комнате, и увидела меня на ленинской кровати.

Что началось дальше – описать я не смогу. Для этого нужен талант Довлатова. Мгновенно в комнате появилось с десяток человек, все кричали, перебивали друг друга. Здесенко звонил в милицию. Были несанкционированные попытки отобрать камеру. В общем, стало шумно и неприятно.

Пришла милиция. Долго проверяли у нашей съемочной группы документы. Куда-то звонили. Сержант отвел меня в сторону.

- Чего вы здесь натворили? – спросил он меня. – Понять не могу, отчего такой шум?

- Да вот снимали, я устал и присел вон на ту кровать, а они кричат, что это кощунство!

- Подумаешь, присел человек на кровать, - обратился сержант к Здесенко. - Не вижу состава преступления.

И милиция покинула помещение.

Пока шумели, я незаметно дал деньги нашему ассистенту режиссера: «Быстро в магазин. Две бутылки водки. Батон докторской колбас. Хлеб. Что-нибудь еще на твой вкус».

Когда ассистент вернулся, пыл Здесенко уже начал ослабевать, - ну не может же человек кричать больше часа.

Наконец директор затих. Я подошел к нему с видом раскаявшейся блудницы.

- Вячеслав Иосифович, простите засранца. Бес попутал. Больше не буду.

Здесенко еще поворчал, но было видно, что он уже успокаивается.

- Может, перекусим? – предложил я. – Нам тут кое-что бог послал!

- Бога нет, - мгновенно ответил Здесенко. Ленинцы на этот вопрос всегда отвечают четко.

Я спорить не стал.

Через пять минут мы уже на каком-то резном ленинском столике кромсали колбасу, разливали водку, смеялись и балагурили…

С коммунистами тоже нужно иметь разговаривать.

***

… Большинство тем, на которые были сняты сюжеты видеоприложения к «Комсомольской правде», никогда до нас даже не рассматривались.

Я первым проник в женскую колонию. Было это в Можайске. И уж там мы оттянулись по полной программе! Женская баня, лесбиянки, неуставные отношения, дети, рожденные в колонии… Уверен, что и те, кто побывал в этой колонии после меня, не сняли и десятой части того, что удалось мне, – просто потому, что некоторые сюжеты сейчас снять просто нереально.

Например, женскую баню в колонии.

Нас туда, конечно, никто не собирался пускать – такой договоренности не было. В баню мы проникли по-хулигански. Оператор шел впереди с камерой на плече, сзади я и возбужденный начальник колонии - ведь видеокамера впервые появилась у него за решеткой.

- А вот тут у нас баня, - показал начальник на неприметное строение.

Не раздумывая ни секунды, я ногой открыл дверь и впихнул туда оператора.

Мы вбежали в предбанник. На скамьях сидели полуголые и голые женщины. Минуя их, ворвались в моечное отделение. Струи горячей воды, пар и в этом тумане – десятки женщин, молодых и старых, с прекрасными фигурами и не очень. И восторженные женские крики, слившиеся в хоре… Было видно, что наш забег в баню им понравился…

Боже мой, это было в 1989 году, а эта картина до сих пор перед глазами…

Начальник долго мне выговаривал потом, но «картинка» - так на жаргонном телевизионном языке называются видеокадры - уже была у нас.

Затем я удалил начальника из барака, чтобы пообщаться с двумя лесбиянкам. И что удивительно – начальник ушел.

То было совсем недолгое время, когда журналист был святее папы римского. Не было еще даже Закона о печати, а власть у журналистов уже была большая. Считалось, что мешать журналисту – значит идти против перестройки и гласности.

Так что эти лесбиянки наговорили нам с три короба, и показали такое, что потом при монтаже даже такие циники, как мы, отворачивались от монитора…

***

Главное развлечение ночных рынков в Тайване – убийство и поедание змей. Целая улица прилавков, где стоят специально обученные зазывалы, которые по громкой связи приглашают присоединиться к пиршеству.

Увидев нас камерой, зазывала начал размахивать руками и что-то кричать по-китайски. Он ткнул пальцем в табличку, на которой по-английски было написано, что съемка запрещена. Тут же выскочил не очень приятного вида человек, который чуть ли не бросился на меня с кулаками. Я показал ему, что камера не работает, после чего отвел его в сторону.

Разговор шел только с помощью жестов, поскольку он не понимал ни слова по-английски, а я – по-китайски. Мне удалось всунуть неприятному человеку 50 долларов, после чего вопрос был решен очень быстро – нам не только разрешили снимать, но и пообещали за эти деньги накормить супом из кобры.

У таких прилавков собираются десятки людей - и туристов и местных. Технология простая. Китаец с недобрыми глазами достает из металлического ящика живую кобру и начинает за хвост раскручивать ее над своей головой. Толпа визжит, потому что голова кобры пролетает прямо перед лицами стоящих в первом ряду зевак…

Затем этот человек убивают кобру ударом по голове, подвешивает змею на крюк и взрезает ее тело обычными ножницами. Первым делом он вырезает сердце, которое вначале бросает на прилавок и все видят, как оно сжимается и разжимается, словно еще живое…Затем это сердце опускают в стакан с водкой и дают кому-то выпить. Народ в шоке! Но я такие номера уже видел.

В Лаосе при мне из еще живой кобры также вырезали сердце, кинули его в стакан с водкой и предложили мне выпить. После того, как я заставил себя опрокинуть все это себе вовнутрь, сердце кобры еще несколько минут сжималось и разжималось у меня в желудке…

…Но на Тайване с сердца кобры все только началось.

После того, как съедается сердце, на прилавок выставляют три высоких бокала. В один из них собирают кровь алого цвета. В другой стакан выдавливают сине-зеленую желчь, которую рукой выдавливают из желчного пузыря кобры. В третий стакан из головы кобры выдавливают прозрачный яд. И затем во все три стакана доливают знаменитую китайскую водку гаолян.

Прямо в кадре, под руководством случайного оказавшегося рядом китайца, я попробовал все три жидкости. Китаец пил со мною наравне. Он оказался композитором, которого эти напитки стимулируют к написанию прекрасной музыки.

Я меня не возникло желания писать музыку, но мощнейший прилив энергии я тогда испытал...

Именно за этот репортаж я и получил свою четвертую статуэтку ТЭФИ в номинации «Репортер».

Меня потом часто спрашивали : не страшно ли было это пить? Конечно, страшно. Но если вы не готовы в кадре пить яд, есть червей, плыть в мутной воде вьетнамский реки Меконг - короче, если вы не готовы сделать то, что обычный человек не сделает никогда – значит, не быть вам репортером.

ПРИГЛАШАЕМ:

На спектакль "Царство отца и сына"!