Две Галатеи

Они стояли на обочине дороги – две статуи: Рабочая и Колхозница. Рабочая грациозно закатывала рукав робы, держа в руке гаечный ключ, Крестьянка скромно, даже печально, рассматривала сноп колосьев.

Девушки были сестрами, знаменитая Женщина с веслом приходилась им родной тетей.

Место, где стояли наши скульптуры, вовсе не было скучным: над ними стрекозами пролетали легкие самолеты, вдоль дороги росли серебристые тополя, а небо было синим и ярким. Аллея вела в аэропорт, и мимо девушек то и дело проезжали «эмки», да еще несколько раз в году приходили пионеры и отдавали салют.

Колхозница после этих визитов становилась как будто еще грустнее: скульптор, отливая представительниц двух главных советских сословий, невольно нарисовал и две стороны женской натуры. Чувствовалось, что рабочая изящно выполняла бы стахановскую норму, была отличницей ГТО и кружила голову начальнику цеха, а вот крестьянка варила бы борщи... Она немного жалела, что скульптор не догадался положить ей на руки гипсового младенца вместо охапки злаков.

Иногда в гости к девицам прибегал каменный лев с соседнего подмосковного шоссе. Лев передавал приветы и рассказывал новости: на одном доме переругались мемориальные доски, теперь обе дуются и даже развернулись профилями в разные стороны. Далеко, в другом городе, установили фонтан с фигурками играющих детей. Тете с веслом в парке Горького отломали голову...

Девушки ахали, жизнь шла своим чередом.

Войну они, честно говоря, не заметили. Сначала «эмки» и самолеты стали летать очень быстро, а потом скульптуры сняли с кирпичных постаментов и заколотили в ящики. В скуке и темноте статуи пролежали несколько лет.

Когда девушек достали (ух и обрадовались они друг другу и солнечному свету!), жизнь изменилась. Тетя бесследно исчезла, фонтан с детьми в Сталинграде уничтожили бомбежкой (об этом, утирая слезы кисточкой, рассказал тот же верный друг лев).

Зато прямо перед статуями уставили пост ГАИ! Машин теперь было значительно больше, чем прежде, и Рабочая иногда развлечения ради хватала с высоты своего трехметрового роста пьяненьких водителей.

Но – тшш...

Она это делала глубокой ночью, когда милиционеры спали на дежурстве, а водителям, разумеется, никто не верил.

Так над кудрявыми головками пронеслось еще пятьдесят лет.

- Ты постарела, - сказала однажды Рабочая подруге.

Колхозница печально кивнула: в ее боку была выбоина с футбольный мяч, а вместо одной руки торчал ржавый прут.

- Сегодня мы умрем, - тихо отозвалась она. – Ах, если бы еще один только раз пионеры...

Лев говорил им, что пионеров много лет как не существует, как не существует и заводов с колхозами, но девушки не могли в это поверить. Тогда лев посадил сестер на спину и отвез в закрытый, никому не нужный аэропорт...

С этого момента барышни стали хандрить.

По ночам с кладбища к ним приходили шкафообразные мраморные парни в пиджаках и с золотыми фиксами (скульпторы умудрялись золотить мрамор). Памятники гнули пальцы, говорили про лаве и обсуждали, каким оброком обложить мемориал цыганскому барону при входе на кладбище.

- Мне страшно, - сказала Рабочая и заплакала. – Мы лишние в этом мире, мы другие. Теперь все коммерсанты, все продают и покупают. Им не нужны самолеты, и они не растят хлеб...

На другой день барышень снесли. Люди в оранжевых комбинезонах выкорчевали их и бросили под забором. Сестры валялись, расколотые надвое, гипсовые и поруганные. Лев приходил поплакать над останками...

- Ой, - сказала Рабочая.

Первым делом, увидев вновь синее небо, она оглянулась и нашла глазами сестру.

Колхозница была рядом, и она была... больше не белая! Ровный слой бронзовой краски покрывал гипсовое тело и колосья, как чудесный турецкий загар, о котором рассказывали памятники бандитам.

Наши статуи стояли на ступеньках какого-то магазина, вычищенные и отреставрированные. Один коммерсант нашел их обломки на свалке и заплатил хорошие деньги, чтобы поставить на крыльце нового супермаркета несуществующие символы ушедшей эпохи.

- Я верил, - плакал лев. – Вы – в том месте, где продают и покупают... как символично...

Лев смущенно показал девицам выводок котят. Коммерсант – тот самый, построивший магазин, - отгрохал себе загородный дом, и на воротах посадил дешевых уродливых львиц.

- Смотри, самолет, – сказала Рабочая Колхознице.

Та склонилась к колосьям.