И еще 17 строк в моем блокноте…

«Оле, очень милой и красивой, которая сама как Рождество – с самыми Рождественскими пожеланиями – Андрей Вознесенский». «Ахиллесово сердце». «Художественная литература». Москва. 1966.

«Милой божественной Оле – с нежностью и мужеством – Андрей», «Тень звука». «Молодая гвардия». Москва. 1970.

«Москва – март – 70. Чудесной Оле, чтобы все уже было чудесно – О’кей=ОК=Оля Кучкина!», «Тень звука». «Молодая гвардия». Москва. 1970.

«Оле Кучкиной с дружеским восхищением ее красотой. А. Вознесенский. ХХ1 век», «Взгляд». «Советский писатель». Москва. 1972 г.

«Оля, милая и нежно любимая мною – вот тебе книжка под цвет к платьицу. Андрей Вознесенский – 75». «Выпусти птицу». «Современник». Москва. 1974.

«Милой, чудесной Оле – в канун Рождества, которая – сама Рождество. Андрей Вознесенский. P.S. Когда же все-таки это кончится?». «Дубовый лист волончельный». «Художественная литература». Москва. 1975.

«Оля, милая, чудесная, Ты всегда – праздник, всегда мне легко, и с чувством чокаясь с тобой – любящий Андрей». «Витражных дел мастер». «Молодая гвардия». Москва. 1976.

«Милой красивой божественной Оле – Андрей». «Соблазн». «Советский писатель». Москва. 1976.

*

Не ожидала.

Не ожидала, что у меня так много книг Андрея.

Не понимала, как поступить. Выбрать один автограф? Дать автографы с купюрами, опустив все эпитеты? Сделать вид, что ничего подобного тому десятилетию в моей жизни не случалось? Вообще ничего не писать из скромности?

Все это свыше моих сил. Его нет, но есть моя память о нем, о его прекрасной душе, отзывавшейся на чужую боль как на свою.

Сколько себя помню, почти всегда была влюблена. И почти всегда – несчастливо.

В Андрея я не была влюблена, и он, думаю, не был влюблен в меня. Мы никогда не выясняли никаких отношений, не было нужды. Я была влюблена в другого человека, сначала счастливо, потом несчастливо, Андрей это знал и всячески старался отвлечь, развлечь.

Он вызывал меня в сад на свиданье, когда я лежала в больнице издательства Правда с открывшейся язвой, прочитав где-то возвышенное: язва – болезнь неустроенности души.

Как всегда, пижонский пиджак, фуляр на горле, ласковые глаза, быстро пробегавшая по пухлым детским губам улыбка-ухмылка, весь облик прекрасного утенка. Катаев сказал о нем выразительнее: Артюр Рембо, написанный Рублевым. В тот раз он спросил: можешь переодеться и сбежать из больницы? Зачем, спросила. Поехать со мной на спектакль на Таганку, сказал. Конечно, нет, ответила. И в ту же секунду: да, да, да. Конечно, переоденусь, и сбегу, и поеду. Не было случая, чтобы я отказалась от любого вызова судьбы, пусть даже такого смешного, как этот. И мы поехали на Таганку, и он отвел меня к Любимову, и познакомил с ним, и познакомил с Боровским и еще с кем-то, а потом усадил в кресло в зрительном зале и, прошептав на ухо, что должен быть на приеме у какого-то посла, исчез. Возможно, он таким образом вызывал ревность в ком-то, с кем у него были свои сердечные дела, не знаю. Но это я думаю сейчас. Тогда ни о чем таком я не думала, а неприметно восседала в кресле, выделенная им, особенная, освобожденная хоть на пару часов от себя, благодарная ему за него.

Андрей Вознесенский.

Щедрые дары его объяснялись не сверхъестественной красой одаряемого, а личной сверхъестественной эмоциональностью. Он был поэт до мозга костей, он был соткан из поэзии. Восхищение было его движителем. Проборматываемое словцо божественная слетало с его уст не задерживаясь, легко, как птица, я слышала его не раз в адрес многих женщин. Это – поэтово.

То, что среди его автографов два разных на двух одинаковых книжках – не описка и не ошибка. Он просто забывал, что уже дарил такую и дарил заново. И это тоже – поэтово.

Он явился в другой сад, откуда высвистывал другого человека, за день до его погибели, и с вестью о погибели пришел ко мне в больницу. Первоначальная осень золотила листья, трогая пятнами багреца, но и летняя зелень не сдавалась. От этого хотелось плакать. Андрей взял мой блокнотик и вписал в него семнадцать строк.

Сережа – опоздали лекари!

Сережа – не закуришь «Винстона»,

смущающийся до корректности,

служитель муз без раболерия…

Еще во вторник, кукарекая,

я сквозь окно тебя высвистывал,

в живые заросли ветвистые

на заседанье редколлегии!

Да что слова! Одна софистика…

Такая чистота раздавлена.

Бессильны заклинанья чайников.

И нет ни бога и ни дьявола,

а есть Всемирная Случайность.

Чего уж – все равно не выживешь,

Летучей Вечности товарищ.

Из этой мглы тебя не вызовешь.

Лишь ты ночами вызываешь.

Он заведовал отделом поэзии в журнале Юность, замечательный поэт Сергей Дрофенко.

Он был моя первая любовь. Точнее сказать, я была его любовь. Я поступила на первый курс журфака, когда он учился на втором. Юра Апенченко, Слава Холопов, Игорь Дедков, Толя Горюшкин, Женя Коршунов – была его компания. Все писали стихи, все блистали. Я не писала. Я переписывала их стихи. Они взяли меня в свою компанию из-за Сережи. А я мучила Сережу и мучилась сама. Когда его долго не было, скучала без него. Когда возникал – скучала с ним. Подобная нелепица случается в человечестве чаще, чем думают.

Прошло пятнадцать лет с хвостиком. Сережа был давно женат и родил сына, я – замужем и родила дочь.

Компания ужинала в Доме литератора: Сережа, Гриша Горин, Аркадий Арканов, кто-то еще. Я запомнила Горина и Арканова, потому что они, по первому образованию врачи, кинулись помочь Сереже, когда тот, сидя за столом, вдруг начал задыхаться, посинел, и они, уверенные, что это сердце, уложили его на скамью и принялись делать искусственное дыхание. Вызвали неотложку. Доктора констатировали смерть от удушья. Сережа задохнулся, подавившись куском мяса. Требовались совершенно другие медицинские действия, горизонтальное положение усугубило ситуацию. Если бы знать…

Я вдохнула и не могла выдохнуть.

Знавший нашу историю Андрей принес печальную весть осторожно, как бы деля ее пополам между нами двумя. В нем была необыкновенная внутренняя тонкость, не отменяемая никакой славой. Слава существовала отдельно, он – отдельно. Странная вещь, мы даже не говорили о его книжках. Конечно, я читала их. Языковая игра вызывала изумление. Но то было скорее умственное, нежели сердечное. Теперь я понимаю, что неразвитый душевный аппарат мой был сама sanсta simplicitas по сравнению с его высокоразвитым. Я просто была не готова к его поэзии, ее масштабу, ее мирам. Зато мы говорили о чужих книжках. Былое и думы была его любимая. Узнав, завопила: и моя, и моя!..

Спустя тридцать лет мы уселись рядышком на одном из сборищ в ПЕНе, и он прошептал мне на ухо: а помнишь, как ты хотела иметь Былое и думы, у тебя не было, а я мечтал подарить тебе!.. Он говорил шепотом, потому что уже терял голос, съедаемый злой болезнью. Я взяла его руку и хотела поцеловать, но постеснялась, и только крепко сжала: а я люблю тебя и твои стихи!..

Я полюбила его поэзию, услышав ее изнутри, а не снаружи.

«Оле, очень милой и красивой, которая сама как Рождество - с самыми рождественскими пожеланиями - Андрей Вознесенский». «Ахиллесово сердце». «Художественная литература». Москва. 1966.

В театре Петра Фоменко он появился обычным пижоном, в красном шарфе, только тело терялось под белым пиджаком, настолько страшно исхудал, на лице больные глаза и застывшая больная улыбка, сам идти не мог, его вели под руки два молодых человека. Я подошла, обняла, отошла и заплакала.

Он захотел сам на людях отпраздновать свой 75-летний юбилей. Он захотел сам прочесть свои стихи. Мужественный великий поэт. Поддерживаемый теми же молодыми людьми, он приблизил микрофон ко рту и начал. В мертвой тишине до зала доносились лишь отдельные сиплые звуки. Это было душераздирающее зрелище и слушалище. Как будто не жизнь, а трагический театр или кинематограф.

У человека отняли инструмент певца – его голос.

Его певческий дар оставался с ним до последнего срока.

Вижу скудный лес

возле Болшева...

Дай секунду мне без обезболивающего!

Бог ли, не надо большего,

хоть секундочку без обезболивающего!

Час предутренний камасутровый,

круглосуточный, враг мой внутренний,

сосредоточась в левом плече,

вывел тотчас отряды Че.

Мужчину раны украшают.

Мученье прану укрощает

Разум стронется.

Горечь мощная.

Боль, сестреночка, невозможная!

Жизнь есть боль. Бой с собой.

Боль не чья-то – моя.

Боль зубная, как бор,

как таблетка, мала.

Боль – как Божий топор –

плоть разрубленная

Боль моя, ты одна понимаешь меня.

Как любовь к палачу, моя вера темна.

Вся душа – как десна воспаленная.

Боль – остра, боль – страна

разоренная.

Соль Звезды Рождества

растворенная.

Соль – кристалл, Боль – Христа –

карамболь бытия.

Боль – жена, боль – сестра,

боль – возлюбленная!

Это право на боль

и дает тебе право

на любую любовь

закидоны и славу.

Больше живым я его не видела.

Зоя вышла на сцену Дома литератора, где стоял гроб с его телом, из боковой кулисы с застывшим лицом, еле переставляя ноги, ей дали в руки большой букет красных роз, она едва сумела положить их к изножью гроба и склонилась над ним бессильно, бедная, бедная, бедная, видно было, что держится с трудом, наверное, еще и снадобья, и горе, с каким невозможно справиться.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Василий Аксенов

Он писал, как Бог на душу положит…

Начинаем сериал обозревателя «Комсомолки» Ольги Кучкиной, которую жизнь сводила с выдающимися писателями, поэтами, философами.

Объединяют эти очень личные заметки столь же личные автографы, посвященные авторами знаменитых произведений автору этих газетных строк... (читайте далее)