3 августа 1980 года, когда завершалась Московская Олимпиада, мне было 5 лет и 1 месяц, и даже странно, что я так хорошо помню этот день. Во всяком случае, ничего другого, что можно отнести к событиям этого года, в памяти не всплывает. И даже про предшествовавшее этому открытие Игр я не могу сказать, что помню его. Просто нет уверенности, что я представляю, как это было, по первому собственному впечатлению, а не по хронике, увиденной гораздо позже.

Поэтому, по большому счету, получается, что 3 августа 1980 года - вообще первый день, который я четко помню в своей жизни.

Было жарко, не так, как сейчас, конечно, но окна в квартире были раскрыты. Мы с мамой сидели перед черно-белым телевизором «Темп», стоявшим в углу на тоненьких ножках. Кстати, папу, тогда лейтенанта милиции, забрали в Москву на усиление безопасности. Речи, танцы и парад атлетов меня занимали слабо, но я внимательно смотрел, надеясь, что вдруг покажут папу, ведь он же тоже был где-то там.

Но когда у «нарисованного» на трибунах Мишки из глаза потекла слеза, я вдруг заплакал. Не знаю почему. Но теперь знаю, что во всем мире я в тот момент плакал не один.

А когда Мишка взлетел над «Лужниками» на воздушных шарах и ветер начал уносить его в сторону от стадиона, я побежал к окну. Наша новостройка-пятиэтажка стояла тогда практически в чистом поле, и я был уверен, что первым увижу Мишку, если он до нас долетит.

- Мама, - спросил я. - Он ведь может долететь сюда?

Мы жили в городе Калинине, от нас до «Лужников» было 200 километров.

- Не знаю, - ответила добрая мама. - Может быть.

- А он к нам в квартиру поместится?

- Наверное, - опять не стала расстраивать меня мама.

Я весь вечер ждал у окна, пока из-за горизонта покажутся воздушные шары. Я представлял, как буду заносить Мишку в квартиру, и волновался, что он не пролезет в дверь. Но он так и не прилетел.

Через много лет я узнал, что улетел он недалеко, приземлившись где-то по соседству на Воробьевых (то есть тогда еще Ленинских) горах. Что его сдули и положили на хранение где-то в ангаре, а потом Мишку вроде бы съели крысы. Во всяком случае, никто из тех, кто искал его потом, не сумел найти.

Но, думаю, в тот вечер я не один ждал у окна.

И сейчас я очень хорошо понимаю эту девочку, которая говорит: "Я не могу не плакать". И очень хорошо понимаю ее маму, которую зря называют бессердечной. Утешить ребенка в такие моменты нечем, но именно поэтому они и остаются с нами навсегда.