Пресс-центр

Культовый писатель Илья Стогоff в гостях у "КП"

Илья Стогоff написал новый роман «2010 A.D. Роман-газета»

Илья Стогоff – культовый писатель, золотое перо российской журналистики. Лауреат многочисленных премий («Писатель года», «Человек года», «Человек книги»), его книги переведены на многие языки. Телеведущий и уборщик в берлинском кинотеатре, уличный обменщик валюты и главный редактор эротического журнала, охранник, переводчик, музыкальный обозреватель, богослов и циник – это все Стогоff. Его интеллектуальные бестселлеры изменили лицо русской литературы. После многолетнего молчания он представляет на суд читателя необыкновенный роман – кровоточащий срез современной российской жизни.

«Не знаю, как вас, а меня тошнит от романов. Именно поэтому я столько лет их и не писал. А то, что вы сейчас держите в руках, это не роман, а газета. Не выдуманная история выдуманных людей, а просто новости. Мне хотелось сказать вам о том, что действительно важно. О том, что денег вечно не хватает, а девушек иногда бывает чересчур много. О любви, вернее о том, что между людьми давно уже не осталось никакой любви. А главное, о вечно бьющемся в подоконник дожде. Последнее время у меня в Петербурге его капли стучат в ритме хип-хопа».
С уважением,
Стогоff

 3 сентября писатель рассказал о своей новой книге и ответил на ваши вопросы.

 Представляем стенограмму и фрагменты трансляции. 

Ведущая - Дарья ЗАВГОРОДНЯЯ.
 

- Добрый день.  У нас в гостях Илья Стогофф, культовый писатель современности. Культовый – это написано в анонсе.

- Но он не пришел.

Фото: Вадим ШЕРСТЕНИКИН

- Я была против этого определения. Я решила оставить, потому что когда я открыла книгу Ильи «Таблоид. Учебник желтой, я там обнаружила огромное количество интересных текстов, посвященных истории религии. Ну, пускай «культовый» . В культах разбирается…  Илья, я читала, что у вас богословское образование, либо вы богослов… А где вы получили такое образование?

- Я получил свое интересное образование в интересном учебном заведении… Я 70-го года рождения. Я 8 классов закончил в тот момент, когда перестройка началась. А из армии должен был прийти в том году, когда Советский Союз развалился. В армию не пошел. Остальное все развалилось. И вот эти правила, как жить дальше, они нам по ходу дела как-то нарисовывались…  И в том числе с образованием… Сейчас все как-то обратно, вернулось к очень советским правилам… А в 91 году, когда мне нужно было поступать в вуз…Я поступал, закончил 8 классов, а потом пытался учится в ПТУ. У меня не очень получалось… Я плюнул на это дело и пошел работать. И отлично себя чувствовал. Просто отлично! Пока меня не вызвали в военкомат и не сказали: «Дружище, ты пойдешь в армию скоро, а в армии без среднего образования идти нельзя. Поэтому ту пойдешь в школу рабочей молодежи. В вечернюю школу. И будешь получать там профессию танкиста». Я расстроился. Я совершенно не хотел получать профессию танкиста. Я работал в магазине. У меня было много подпольных приработков…  Я, на момент конца 80-х, вполне состоятельный был парень, гораздо состоятельнее, чем сегодня. И мне не хотелось тратить время, которое можно было с толком провести за спекуляцией, например, спортивными велосипедами… Но я образование все-таки получил. И когда я получил аттестат зрелости, армия совсем развалилась, и меня не взяли в армию не потому, что я косил или плохо себя чувствовал. А  просто не взяли и все. У нас такая большая армия, она прекрасно без тебя обойдется. 

И я в армию не пошел, работать уже не хотел. Отлично себя чувствовал, потому что менял иностранным туристам валюту на улице. Это было криминальное занятие, но очень прибыльное.  И какое-то время я этим занимался, а потом вдруг получилось так, что я работал в Москве, в журнале, который спонсировал ЦК ВЛКСМ. Там было 7 штатных сотрудников. И меня, такого простого и набожного петербургского паренька с семью сережками в двух ушах, брали туда восьмым… Это был журнал «Ровесник», у него был тираж 6 миллионов экземпляров.  Я до сих пор встречаю огромное количество людей, которые никогда в жизни не слышали ни про одну мою книжку, но зато помнят какие-то мои статьи из «Ровесника». Там самая первая статья была про панк-рок и она начиналась со слов : «В году таком-то, помню, частенько меня на улице били по уху, потому что в ухо было вставлена сережка…» И так далее.  И в 90-м году было опубликовано. Это был шок! Так никто не писал. А я был новатор в этом смысле…  И я подумал, что было бы нормальным поступить на журфак. Я пришел в Петербурге, на факультет журналистики ЛГУ, а там нужны публикации… Все сдавали заметки: «у проходной энского завода…». И так далее.  А я пришел из какого-то модного журнала. У меня были на несколько разворотов статьи… И рекомендация на бланке ЦК ВЛКСМ. И декан вышел, пожал мне руку и сказал: «С тобой, парень, мы будем работать». Ну, я понял, что все зашибись, жизнь удалась и написал сочинение на «2».  И меня не взяли туда. Потом пытался еще туда поступать. И в 91 году мне был уже 21 год и я понимал, что с высшем образованием не сложилось. У меня была девушка из Америки. Она обещала, что в Нью-Йорке ситуация в 91-м году была гораздо лучше, чем в Ленинграде, и она сказала: приезжай. Будем здесь жить… У меня квартира на Манхэттене. И я собрался уже уезжать и дело было за малым: мне надо было скопить какую-то маленькую денежку на то, чтобы купить билет на самолет. Дорого стоили билеты. И пока я копил эти денежки, ушло пара недель…  Мне мама сказала: она читала, что негосударственный вуз открылся… Не хочешь пойти посмотреть?  Ну, я уже мыслями в Нью-Йорке, зашел и вдруг меня так вштырило! Такой негосударственный вуз, в котором все лучшее, что было в образовании осталось, а все худшее ушло. Уже СССР разваливался… Я 19 августа 1991 года, когда путч и Горбачева арестовали, я в этот день получил американскую визу. Я на все на это смотрел уже из-за той стороны океана как бы…  И вдруг я понял, что не хочу на другую  сторону океана, потому что вот этот вуз – он был какой-то прекрасный! Там латынь изучали. И древне-греческую литературу. И я вдруг понял, что не хочу в Нью-Йорк. Я хочу провести свою жизнь за переводом с какого-нибудь вымершего языка толстой и пыльной книжки, чтобы, когда мне исполнилось 70 лет, из такенного тома я перевел бы столько, а еще вот столечко осталось. Мне же 70 лет, и я, наверное, не успею перевести…  И я подумал, что это прекрасная биография. И забил на Америку и остался.

- А ваша девушка?

- Этих девушек… Я же валюту менял. У меня этих американских девушек была куча. Они все были некрасивые. Ну, и я остался. Я сначала хотел пойти на классическую филологию.  Изучать древнегреческих и древнеримских писателей. Я простой паренек, с рабочих окраин… Меня какие-то сложные вопросы не то, чтобы не волновали… Но я не понимал, как к ним подступиться.  Всех волнует: зачем мы живем? В какую сторону? Как быть счастливым?  Но тогда это были абстрактные вопросы… Я как-то стремительно становился старше, и они, эти вопросы, выходили на первый план. Я на них и так смотрел. И сяк смотрел… и к третьему курсу, когда в институте выбирают специализацию, я выбрал себе в качестве специализации «богословие», потому что я крестился в 22 года, и началась жизнь другая. Она не очень ровно шла… Случались резкие зигзаги… Но в 93-м году я покрестился, в том же году сразу женился, а через 9 месяцев у меня родился старший сынок. А дальше как-то пошло…

Фото: Вадим ШЕРСТЕНИКИН

- Интересно. Вот так получил Илья Стогофф богословское образование, но признается, что романы-то не любит писать… Я знакома с вашим творчеством, Илья. Смотрю, это же публицистика.  Вот вы себя как воспринимаете: вы писатель или публицист?

- Публицист – противное слово.  Советское. Это человек, которые говорит о том, что в колхозах опять не хватает солярки.

- Прекрасные были публицисты – Успенский, Короленко… До революции.

- Я ведь, в отличие от вас, журфак так и не закончил…  Я «Короленко» - даже фамилию правильно произнести не смогу… Я немножко с другой точки зрения смотрю. И слово «публицист», «писатель», «журналист», «литератор»… Это ярлыки, которые из необъятного океана реальности мы выхватываем стакан, зачерпываем из этого океана, и получается стакан. И говорим: вот это публицистика. А вот то, что там осталось – это литература. Очень произвольные оценки. Один – одно в это слово вкладывает, другой – другое…  Я не то, что не люблю писать романы… Я, мне кажется, что с романами что-то не так в последнее время. Зайдите в любой магазин. Новых романов появляется по две штуки в неделю… И при этом постоянно ощущение, что читать-то нечего.

- А у меня нет такого ощущения!

- А у меня есть. Я довольно замкнутый образ жизни веду, мне не очень нравится общаться с глупыми людьми. А если прийти в общество, где много людей, они, как правило, окажутся глупыми. То есть, как-то они нивелируются по нижней отметке. На самом деле я очень люблю людей, мне не хватает общения, я очень хочу общаться, но я хочу общаться без скидок, да. Не рожи обезьяньи друг другу строить, а пытаться разговаривать с собеседником. А если прийти в какое-то помещение, где басы громко ухают, то там… я люблю, конечно, музыку, но она не подразумевает какого-то совсем напряженного общения. И тут мне звонит какой-то журнал модный и говорит – мы хотим снять фоторепортаж про то, что, типа, человечество погибло в ядерной катастрофе, осталась пара людей и вот они там на какой-то радиоактивной помойке прыгают, и вот хотим попросить вас помочь нам. Я понимаю, что речь идет обо мне, что я буду прыгать на помойке во взятой напрокат в магазине одежде. Я говорю – ну-ну, и кто же выжил в катастрофе? Они говорят – самый талантливый писатель современности, кумир миллионов Захар Прилепин. Я говорю – зашибись, а мне тогда чего звоните? Они говорят, а у вас мы хотим сына попросить, типа, Захар Прилепин будет бегать с ребенком и это будет ваш ребенок. Ну, в общем, какой-то наворот по концепции. Ну, попрыгали они, значит, по помойке. А я с Захаром не был знаком, там еще был такой писатель и чеченец Герман Садулаев, который какого-то, очевидно, отрицательного персонажа играл. Ну, я ни с одним из этих достойных джентльменов не был знаком, они мне говорят – а чего ты не пойдешь на вручение премии «Национальный бестселлер»? А я давно не хожу. Они говорят – если ты не придешь, это просто не церемония будет. Я думаю, да, точно, не церемония, пойду. Я заехал домой, переоделся, поехал в гостиницу «Астория», где традиционно вручается литературная премия. Приезжаю, там стоят какие-то девушки на входе, спрашивают – ваша фамилия. Я говорю: Илья Стогов. Они говорят – никогда не слышали, подойдите вот к тому столику. Подошел. Они искали, искали, нашли мою фамилию, она звучала так – Павел Строгов. Я думаю, какой-то бред вообще. Они говорят – это точно вы? Я говорю – я. Они – ну ладно, мы вам дадим пропуск внутрь, а там у всех было написано при этом, ну, допустим, «стол №7» или, допустим «стол №3». А мне дали билет, на котором было написано «стул». Я понял, что я вообще зря сюда пришел, потому что это какая-то полностью глупая история. Но дело не в этом, а в том, что я в первый раз там за последние пару лет посмотрел, кто в этом «Национальном бестселлере» побеждает. И убедился в том, что пока меня там не было, дела пошли не то что плохо, а вообще из рук вон. Понимаете, их там пять авторов – и все один другого лучше. И они, правда, замечательные-замечательные, вот только читателей у них нет. У них суммарный тираж всего этого шорт-листа меньше, чем у книжки, которую выпустили. Ее выпустили просто потому, что выпустили.

- Ну, там Александр Снегирев, например.

- Снегирева, по-моему, не было в шорт-листе. Но, понимаете, вот эти романы, они с каждым годом становятся все лучше. А читателей у них с каждым годом становится все меньше.

- Потому что народ меньше читает.

- Народ - баран, да?

- Дело не в этом. Это расслоение. Те, которые много читают, они очень быстренько начинают и писать. Получается, что сам читаю, сам пишу, сам пишу, сам читаю. А те, которые не читают, они в отдельную группу выделяются, гораздо более многочисленную.

- Я бы сказал «экзектли». То есть, вот так оно и есть, золотые слова. Я бы эти слова напечатал в виде памятки и раздавал бы начинающим авторам. Потому что, условно говоря, как выглядела ситуации сто лет назад? Сто лет назад крестьянская Россия, в которой 96% населения неграмотное, она создавала какие-то романы, ну, вот мы сейчас говорим – «Преступление и наказание» - такой прекрасный роман. Не секрет, что этот роман был напечатан тиражом 2000 экземпляров, которые продавались 17 лет. То есть, как бы писатели всех своих читателей в принципе в лицо могли знать. Это была крошечная прослойка, это как, допустим, сейчас авиамоделисты или, например, бальные танцы какие-нибудь… Это не вот чтобы прямо очень интересная тусовка. Она живет, но по каким-то своим законам. Но при взгляде с перспективой в сто лет, кажется, что – о, блин, жизнь-то кипела… Сейчас, благодаря 70-летней большевистской политике образования читать умеют все. И когда читать научились все, выяснилось, что они не хотят читать то, что читала тогда эта крошечная прослойка. Вот эта условная группа читателей романов, вы меня извините за выражение, вот эта интеллигенция, люди, которые с задумчивым видом чешут в ухе и многозначительно произносят слово «Чехов», вот эти люди все время считали, что это поле безраздельно принадлежит им. И вдруг выяснилось, что это не так, что на этом поле выросло множество грибов. Знаете, как говорил Мао Дзедун, пускай на поле растет 10 тысяч цветов, и они вдруг выросли, эти 10 тысяч. И чего получилось? Самая реальная, бьющая ключом история – это читатели фантастической литературы. У них свои премии, своя там иерархия ценностей. Они никому на свете неинтересны и никто ими не интересуется. Это абсолютно отдельный остров, в котором огромная по напряженности жизнь. Но она неизвестна остальным людям. Есть даже не остров, а целый архипелаг читателей детективов… Нельзя сказать, что это маргиналия, это вполне мейнстрим, это реально тиражные издания, самые тиражные. У Донцовой вообще какой-нибудь едва вышедший, не раскрученный роман печатается стартовым тиражом в полмиллиона экземпляров. У всех остальных писателей вместе меньше.

- Все очень с большим уважением о ней отзываются. Я ни одного писателя, кстати, не слыхала, который бы без уважения говорил о Дарье Донцовой.

- Ну, я могу без уважения, потому что я вообще как бы не склонен кого бы то ни было уважать, извините меня, конечно, но не об этом речь. И, понимаете, при данном раскладе претензии вот этих хай-броу, высоколобых на то, что вот они и есть литература, - они сейчас смешны. Они не то что литература, они такие морские свинки, которые где-то тупиковая ветвь эволюции. Где-то там вот копошатся… Геласимов там какой-то…

- Они очень демократичные люди, на самом деле.

- Да пускай. Демократичные, это кто демосу нравится. А они не нравятся демосу, они вообще никому не нравятся. Это замкнутая тусовочка, которой читатели-то не нужны.

- Ну, они открытые очень люди.

- Конечно, они открытые. Я вот недавно слышал, что группа петербургских писателей хочет ездить по школам читать свои произведения. У них читателей не осталось, и они – раз никто не читает, сами будем читать, вслух, пусть дети слушают. Вот настолько уже это спустилось в низы какие-то.

- Да пускай читают, хуже-то не станет.

- Пускай читают, только никто не хочет читать.

- Ну, если им начать читать вслух, может быть, они будут слушать тогда?

- Ну, может быть.

Фото: Вадим ШЕРСТЕНИКИН

- А не является ли слово «А.D.» омонимом слова «ад»?

- Я не знаю. Это издатель придумал такое название, у меня было другое название.

- Какое?

- У меня называлось «Осень дежавю». Мне казалось, это красиво. Ну, оно и содержание отражало. Но маркетинговый отдел сказал, что это будет продаваться лучше.

- Может, еще что-нибудь расскажете, про то, сколько францисканцев, где иезуиты у нас… Удивительно, что я об этом узнала из книги «Таблоид». Вот как, интересно, вы ухитрились написать книгу под названием «Таблоид». То есть, советы-то вы даете правильные. Жизнь гораздо интересней, чем любая ваша выдумка.

- А работники «Комсомольской правды» так думают?

- Да.

- Это прекрасно. Но, мне казалось, что это расходилось с редакционной практикой?

- Нет, нет, абсолютно. Жизнь гораздо ярче, гораздо интереснее, чем любая выдумка. Что надо идти самому, не надо выдумывать из головы. Вы очень интересно говорите о звездах, о том, что звезда средней величины, из нее надо вытянуть что-то интересное.

- Поясню. К середине 90-х я в Петербурге был уже общепризнанным самым лучшим журналистом города. Я работал в газете, в которой до этого тогдашний спикер Госдумы когда-то был главным редактором. И там даже стоял диван, про который рассказывали много неприличных историй, связанных с этим человеком. А я на этом диване сидел, потому что у меня кресла не было в кабинете. Так получилось, что у меня вышел один роман, потом второй. Но они были абсолютно никому неинтересны. Время такое было, что романы никто не читал. У меня первый роман продался тиражом 50 тысяч экземпляров за месяц, и его вообще никто не заметил. То есть время было тяжелое. А потом оно стало не просто тяжелое, а совсем тяжелое. Потому что пришел 98-й год, это был дефолт. Вдруг возможности хоть как-то прожить не осталось вообще. Потому что журналистика это игрушка состоятельных обществ. Не богатых, но как минимум состоятельных. Потому что, когда встает проблема: что выбрать – поесть или газету почитать? – человек выбирать поесть. И для журналистов в Петербурге работы не было более чем полгода вообще никакой. А у меня были большие проблемы в личной жизни тогда, у меня были проблемы с алкоголем, проблемы с личной самоидентификацией. Плюс ко всему и работы не осталось. Я на тот момент работал пресс-секретарем в очень бандитском казино. Доллар стоил 6 рублей, и вдруг он стал стоить 10, 15, 20, 25 рублей. А мне всё выплачивают по 6. Это может не хватить на дорогу на метро, чтобы доехать и забрать эту зарплату. Я решил поговорить с начальником этого казино, что пора уже прибавлять. Собрался, пришел к нему и говорю: я хотел бы с вами поговорить. А это такой парень был, приятно выглядящий, у него был кабинет, в котором одна стенка была дверцей от сейфа. Он ее откатывал, а там лежали деньги. Потому что по закону самый большой выигрыш в казино должен налом лежать. Если человек выиграет, чтобы ему сразу заплатили. И там просто по пояс, наверное, пачки купюр лежали на полу. Я представлял, что я с ним поговорю, он откатит эту дверь и скажет: забирай. Пришел к нему: давайте поговорим. Мы поднимаемся по лестнице, а там работяга какой-то кладет кафель на ступеньки. Он говорит мне: вы поднимайтесь, а я сейчас подойду. И говорит ему: «Петрович, я тебе говорил, что клиенты сверху спускаться будут пьяные? Я тебе говорил, что они на гладком кафеле поскользнутся, упадут, и нам просто придется платить им за сломанные ноги?» - «Говорил, но я забыл, но надо класть не гладкий кафель, а рифленый». Он говорит: «Да как же ты забыл?!» И хряк его по носу. У того нос набок. В общем, он его за секунду в какую-то говяжью отбивную превратил. А я у этого человека идут денег просить. Он мне говорит: «Теперь я свободен, давайте поговорим». Я говорю: «Передумал. До свидания». И больше на работу не выходил, потому что это был какой-то ужас.

Вот была какая-то работа, в результате ее не стало, ходить некуда, денег вообще нет, перспектив нет. Я сидел дома, за 9 дней я написал, находясь как бы в полном ауте, роман, который потом издался под названием «Мачо не плачут». Когда я поставил точку, понял, что роман-то вообще хороший, и он принесет мне славу, деньги, внимание девушек. Но его никто не печатал вообще. Я два ходил. Я дошел уже до того, что пытался его в журналы предлагать. Его вообще никто не покупал. Все говорили: роман хороший, но издавать не будем, потому что не понимаем, как такое продавать. Но тогда время было такое, что либо детективы, либо фантастика. А прозу никто не публиковал.

Но как-то рассосалось все. Я примерно через год нашел себе работу. Я стал главным редактором журнала, посвященного оружию и охоте. И мне платили 800 долларов США, что было нормально для конца 90-х. В результате мне пришлось оставить эту работу и на зарплату в 300 долларов пойти пресс-секретарем в издательство книжное. Причем это было маленькое книжное издательство. Ему абсолютно не нужен был никакой пресс-секретарь. Единственное, чем я занимался, это каждое утро приходил и говорил главному редактору: «Может, поставите мою книжку в план?» Он говорил: «Погоди, еще рано». Я там год, наверное, отходил на эту работу. В результате он, наконец, напечатал мою книжку. Когда он ее опубликовал, я на следующий день оттуда уволился, потому что работу мне не очень нравилась. Но вдруг оказалось, что книжка-то продается. Причем она так продавалась, что… Ее, по-моему, по весне издали, к лету стало понятно, что можно каждый месяц печатать по тиражу, и они уйдут. То есть они 7 тиражей, по-моему, до конца года поставили. Для этого издательства это абсолютно невиданный рекорд. И издатель стал говорить: «Неси, что еще есть, мы под эту лавочку все издадим». Я принес свои предыдущие два романа, которые когда-то были изданы, но не привлекли ничьего внимания. И они под эту ласочку стали нормально продаваться. Это были такие довольно традиционные романы.

Но аппетиты-то издателя росли, он говорил: «Давай много. Что еще есть?» Я сказал: «Больше ничего нет». Он говорит: «Школьные сочинения, старые статьи?» А я практикующий журналист, у меня этих старых статей два чемодана дома стоит. Он говорит: «Давай статьи твои опубликуем». У меня куча знакомых журналистов, они издают время от времени свои старые статьи, собранные в одну книжку, и норовят подарить мне. Когда они мне дарят, я говорю: «Старик, спасибо тебе». Как только автор отворачивается, я их сразу выкидываю. Потому что читать это невозможно. Это неинтересно и никому не надо. Это хорошо для автора, а для читателя как-то не очень. Это тогда было интересно, а сейчас время ушло, и никому, кроме тебя, это не нужно. В результате я решил, что не буду эти статьи публиковать. Но жить-то мне не на что было. На 300 долларов в месяц особенно не поживешь. Я придумал такую фишку, что это не просто статьи, а это учебник, прочитаешь – журналистом станешь. А старые статьи там были в качестве примеров.

- Это хорошие статьи для научно-популярного журнала.

- Там было интервью с человеком, который приводил в исполнение смертные приговоры. Там была статья про Мальтийский орден в Петербурге. Ну, издал и издал. Я подписал такой договор на эту книжку, что я получил аккордную какую-то сумму и потом потиражные отчисления уже не получал.

Вдруг через год приезжает знакомый откуда-то с Урала и говорит: эта книжка в качестве рекомендованной литературы по курсу «журналистика». То есть она не прямо учебник, но там почти учебник. Я повеселился.

- Вопрос от читателя. Илья, с чем связан ваш переход из родного питерского издательства «Амфора» в московское АСТ?

- То, что можно назвать успешной карьерой, начиналось с того, что я в московском издательстве «Эксмо» опубликовал какие-то книжки, за которые мне платили реально в 10 раз больше, чем в Петербурге, и плюс там была налаженная система распространения. То есть я приезжал в Улан-Удэ, в город, ко мне подходил бурят на улице и говорил: ты Стогоф? Вот что такое московская сила пиара. Но я понял, что пиар пиаром, но, похоже, взамен будут требовать душу. И как-то меня это насторожило. Я плюнул. Правда, обидел людей, которые ко мне очень хорошо относились, не очень политкорректно себя повел, но я соскочил с этого издательства и нырнул просто в самые омуты андеграунда, которые можно найти. Это издательство «Амфора» в год выпускает книжек меньше, чем «Эксмо» в день. Я понял, что там-то я и буду работать. И меня там все устраивало. Никаких денег мне там не платили, зато было очень интересно. И культурные люди были вокруг. Но так продолжалось какое-то время, а потом, как пришел этот кризис, издательство «Амфора» просто перепугалось настолько, что решило избавиться от непрофильных активов, уволили меня и секретаршу. Мне было больше некуда идти, кроме как в не менее богатое московское издательство. Я очень не люблю Москву, но куда мне было еще идти.

- За что же вы так Москву-то не любите?

- Москва - это такой бульдозер. Наша страна похожа на Америку XIX века, когда богатый, энергичный и очень перспективный центр отстреливает индейцев, потому что хороший индеец – мертвый индеец. То есть в Москве столько жизни, столько витальности именно потому, что в других местах ее нет вообще. Я две недели назад был в Дагестане. Думаю, что у всей республики зарплата меньше, чем у вас лично.

- Юрий пишет. Удивительные люди живут в России. Я люблю читать, и мои любимые писатели Генри, Гашек и Дойл, Чейз, Сименон. Как-то очень давно я пробовал прочитать что-то советское. Мне стало жалко, что потратил на этот эксперимент время. Неужели теперь есть изменения?

- По-моему это сообщение не требует ответа. Оно просто самодостаточно.

- Дмитрий спрашивает. Не могли бы вы рассказать о вашей биографии в период с 2007 по 2009 годы?

- Мог бы. Приблизительно об этом я книжку написал. Какая там биография? Вообще говоря, я думать люблю. До 2006 года у меня была передача на петербургском телевидении. Это было как «Намедни». Не в прямом смысле итоги недели, а скорее тренды недели. Мы говорили о том, чем сегодня пахнет воздух, но что явственным станет, скорее всего, только завтра. В основном про культуру. То есть политики в Петербурге нет, да у нас это как-то немодно. Всем известно, что Бродский, увидев портрет кого-то из членов Политбюро, типа Суслова, сказал: «Какой прикольный чел. На Уильяма Блейка похож. Вот это очень петербургская черта. У нас в политике вообще никто не разбирается. И передача моя тоже не разбиралась. Но зато культура – это такая штука, за которую подраться может средний петербуржец с каким-нибудь ближним своим. Помню диспут о творчестве Розанова, который закончился тем, что одному из участников с размаху въехали в мошонку так, что он отчалил на «скорой» просто.

- За Розанова можно и в Москве схлопотать.

- Я боюсь, что придется очень долго собеседника искать. Не каждый второй откликнется.
А потом я понял, что телевидение это суета сует. И, уйдя оттуда, как лег на свой диван дома, так какое-то время думал. Мне кажется, я надумал много интересных штук. Я не просто пролежал два года. Я ездил куда-то. Мне не очень нравится, что в последнее время я с кем ни разговариваю, мне говорят: вот вы, как журналист и путешественник… Я не путешественник.

- Тур Хейердал практически.

- Да, такой Юрий Сенкевич. У меня как ни книжка, обязательно про поездки. Но это просто так совпало. Я вообще не очень много езжу. Я езжу 3-4 раза в год куда-то, но при этом есть куча мест, в которые я никогда не ездил и никогда не поеду. То есть в Европе я практически нигде не был. Но я ездил сейчас, например, в Астрахань. Помимо Дагестана был в Астрахани. В России вообще соотношение затраченных усилий на поездку и того, что ты получаешь взамен, наверное, наименее выгодное в мире. То есть ты тратишь кучу денег, с тебя сходит семь потов, ты, наконец, приезжаешь в какое-то место, а смотреть нечего. Вот Астрахань, наверное, чемпион в этом смысле. Потому что там вообще нечего делать. При этом мне дико понравилось. Потому что 40 минут в одну сторону едешь, там бывшая столица Хазарии находится, город Итиль. 2 часа в другую сторону едешь – бывшая столица Золотой Орды, город Сарай-Бату. Офигенно интересно. При этом вообще никого нет. То есть средний русский не то, что не знает, где находилась столица Золотой Орды, а даже никогда в жизни не думал, была ли у этой Орды какая-то столица. И вот туда съездить мне было очень интересно. А до Астрахани и Дагестана я в Африку ездил. В последнее время так совпадало, что я довольно часто туда ездил. Но нельзя сказать, что я как сосредоточился на Африке, так туда и съездил. Нет, в основном я сидел два года и думал. Сейчас я какое-то количество дум своих додумал до конца, я готов, если кому-то это окажется интересным, поделиться. Не в формате онлайн-конференции, а напишу книжку, предложу купить интересующимся. Потому что, мне кажется, я многие вещи смог понять.

Фото: Вадим ШЕРСТЕНИКИН

- Ольга задает вопрос. Какое свое произведение вы сами считаете лучшим и какое худшим?

- У меня нелюбимых нет, все хорошие. Есть книжки, которые мне так тяжко давались. Например, когда я взял большой денежный аванс, а потом понял, что его нужно отрабатывать. Например, по молодости лет я написал роман «Камикадзе». Как сейчас я понимаю, его надо было выпускать в этом году. Сегодня он вдруг очень актуально зазвучал. Но я его выпустил не сегодня, а 12 лет назад. Но мне он настолько тяжело давался, что мне сегодня перечитывать его не очень нравится. При этом сказать, что эта у меня любимая, а эта нелюбимая, не могу. По тиражам понятно. Есть две книжки из моих  двух полок книжек по тиражу в месяц составляют 80 процентов. Они переиздаются, а остальные редко. У меня есть такая маленькая книжечка, которую, в общем, никто не заметил, у нее тираж 5 тысяч, и она давно не переиздается, в магазинах ее нет. Называется «Страсти Христовы». То есть, когда вышел фильм, издатель говорит: «Я купил права на изображение. Напиши, что ты думаешь о «Страстях Христовых», а мы издадим».

- Писал под обложку?

- Ну да. Я журналист. Знаете, я для вечности не ваяю. Я ваяю, пока читают. Потому что какой толк писать для вечности, если потом она ляжет и никем не будет прочитана? Я знаю, кучу книжек, которые… «Доктор Живаго» - самый известный пример. Ее вообще никто не читает. У нее суммарный тираж один, а количество читателей – другой. И вот это количество читателей, по-моему, стремится к нулю. То есть книжка, получившая Нобелевскую премию. Невозможно читать. А писано для вечности.

Про «Страсти Христовы». Мне кажется, что я там смог найти какие-то слова, которыми о смерти Спасителя по-русски, может быть, не говорили. Это вообще не русская история. У нас о христианских сюжетах очень редко говорят. Как-то это такая вытесненная из вербальной сферы область.

- Раньше у нас больше говорили о религии и не говорили о сексе. А сейчас говорят о сексе и перестали говорить о религии.

- У нас и о сексе-то не говорят. И о религии не говорят. Россия это вообще такая страна, которая молчит. Это основная моя не то что претензия к стране, но основной вопрос, который у меня возникает, когда говорят о родине. Потому что люди, которые ездят в Европу, они возвращаются оттуда, их спрашиваешь: как там? Они говорят: хорошо. При этом не совсем понятно, а что хорошо-то. Магазины? Так у нас тоже магазины. То, что люди улыбаются на улицах? И у нас есть места, где улыбаются. А что хорошо-то? Вы читали Толкиена? Толкиена же читаешь, и какие бы ни были там проблемы у героев, это уютный роман, он обжитой. Там за каждым камнем прячется какой-нибудь эльф, но это свой эльф, ты его знаешь. Земля обжита на три метра вглубь, она своя. А в России, на мой взгляд, лучшим фэнтези может считать роман Алексея Иванова, писателя из Перми, который называется «Сердце Пармы». Там герой сошел с тропы на метр, его искали всю ночь. Он вернулся сошедший с ума и принес с собой чей-то палец вот такой длины, заканчивавшийся крючковатым когтем. Вот тебе и вся обжитая Земля. Лучше не входить. Вот ходишь по тропкам, и ходи, не надо сворачивать. Это проблема того, что Россия, она не проговоренная. Приезжаешь на Запад, а там какую-то околесицу несут с утра до вечера. Что-то они разговаривают, разговаривают. А что разговаривают? Они пакуют реальность в такие аккуратные брикетики слов. И она становится своя. Она не чужая, не враждебная, проговоренная. Мы про все это поговорили, обсудили, нашли место. А в России вообще ни про что не говорили. Ну, Советский Союз кончился 20 лет назад. Это хорошо или плохо? Даже не начиналось обсуждение. Вот секс. Это хорошо или плохо? Французы знают: секс – это хорошо. Северные европейцы говорят: давайте не будем про это.

Поскольку север Европы населен людьми, которые пострадали во время контрреформации, они не очень хорошо относятся к католической церкви. И когда они показывают таких кающихся католических грешников в кино… То есть они понимают, что секс – это вот как-то так можно относиться. А в России покажите мне человека, который хоть что-то про секс говорил. Кроме «Крейцеровой сонаты», поле непаханое.
У меня есть знакомый москвич. Он, когда приезжал в Петербург (он такой деятель книгоиздательского рынка), все время обсуждал со мной, что неплохо бы, чтобы был написан порнороман по-русски. Я ему каждый раз говорил, что, конечно, неплохо, но расскажи мне лексические единицы, с помощью которых этот роман будет создан. Факты – это одно. А ведь роман – это определенная последовательность определенных слов. «Анна Каренина» это не значит, что Анна Каренина упала под поезд. «Анна Каренина» это 100 тысяч слов, стоящих в определенном порядке. Что за слова ты будешь использовать, когда будешь писать этот роман? По-русски лексики такой нет. Это либо «он погрузил нефритовый жезл в ее пещеру наслаждений», либо надпись в туалете для мальчиков. Притом что по-английски существует как минимум 16 синонимов для нормального, цензурного обозначения мужского полового органа. А по-русски как? Я один раз видел перевод Шекспира, где это слово было передано русским словом «болт». Вообще не сказать по-русски. Вот ты хочешь, но не можешь. У нас слов для этого нет. Что уж говорить про религию? Отсюда такие чудовищные перекосы. Когда одна из газет, сопоставимая по тиражам с «КП», недавно говорила, что главное, на чем стоит православие, это никогда не есть яблоки до Яблочного спаса. Утверждение, вызывающее лично у меня оторопь. Потому что мне казалось, что христианство это все-таки немножко про другое.

Фото: Вадим ШЕРСТЕНИКИН

- Некоторое время назад общественность будоражила ваша книга «Миллиардеры».

- Правда? Кого-то будоражила? У меня все время такое впечатление, что я живу на каком-то необитаемом острове. Я никогда не видел людей, которые читали хоть одну мою книжку.

- Как бы такое исследование получилось по истории современной экономики. Что произошло после Советского Союза, как что образовывалось. У вас в разделе про Фридмана сказано, что начало происходить, когда экономика перешла от коммунистов не к капиталистам, а к комсомольцам. Я думаю, что вы разбираетесь в экономике и в том, что сейчас происходит.

- Я не очень разбираюсь в экономике. Я могу сказать, что основная идея, которая двигала моим пером при написании эссе «Миллиардеры» (это такая книжка, состоящая из биографий 20 самых богатых людей страны), она состояла в том, кажется, будто история России это бесконечные потрясения какие-то. Каждому второму поколению достается революция. Причем чудовищная, кровавая, с какими-то жуткими жертвами. Из мальчиков, которые учились со мной в одном классе, в живых остался я один. Представляете, все умерли. Либо наркотики, либо стрельба бандитская. Тяжело далось выруливание из 90-х годов. Знаете, на дне Марианской впадины никогда не происходит ни малейшего движения воды. Вот в каких-то глубинных областях Россия вообще не шевелится. На поверхности всегда так – одни коммунисты пришли, другие, белые, красные, приватизаторы, демократы, потом реставрация какая-нибудь произошла. На самом деле вообще никогда ничего не меняется. То есть система, которая сегодня существует в стране, не то что не изменилась с советских времен, а это та же самая система. Не в смысле, что какие-то там реваншисты вернули худшие времена советского строя. Нет! Просто она никогда и не менялась. Она осталась вот такой же. Более того, она даже в советские времена не сильно отличалась от царских. То есть существует некая власть, которая кормит население с руки. А население за это типа власть поддерживает во всем. И вот эта вечная пара никогда не меняется. Два действующих лица русской истории, вообще черт знает как ведущая себя власть, и при этом влюбленными глазами смотрящее на нее население, это никогда не меняется.

- Все-таки скорее равнодушно смотрящее.

- Нет. Это такая глубокая уверенность, что по-другому быть не может. В начале ХХ века, когда во Франции уже вовсю какие-то движения за гражданские права шли, у нас просто… Почему первая русская революция 1905 года возникла? Потому что ситуация была такой, что, например, казачий разъезд мог просто приехать в какую-нибудь деревню, которая помещику какие-то требования выдвинула, запороть насмерть нескольких мужиков, перенасиловать всех баб, велеть остальным выжившим вставать на колени на центральной площади и молиться, три дня не вставая, за царя батюшку, а потом уехать. Такая вот зачистка в худшем виде. Кому это понравится? Да никому это не понравится. Но в глубине сердца все понимали, что только так и может быть. Только отсюда возник какой-нибудь 37-й год, когда расстреливали. А как по-другому? Только вот так. И сейчас тоже. Я в том же Дагестане был, в русскоязычных районах. Не сильно отличается. Но никто не говорит, что, братцы, что же происходит такое? Не потому что рано или поздно это разогнется, а потому что как по-другому? Вот у нас так живут.

- Это какое-то глубинное свойство нашей психологии.

- Причем это безоценочно. Я не говорю, например, что русские – нация рабов. Я не об этом. Я не говорю, что те, кто так делает, рано или поздно ответят. Альтернативы нет. Никто ее не видит в самом себе. Потому что альтернатива это же не толпа с кольями, которая бежит на штурм Зимнего. Это возможность для себя лично выбрать какой-то другой вектор. Когда ты вдруг становишься свободным не потому, что в газете прочитал, а потому что тебе нужна эта свобода. И тут никакое массовое движение невозможно. Исход каждый совершает по одному. Ты встаешь и говоришь: а я по этим правилам не играю, я буду свободным сегодня, сейчас. Моя страна никогда не изменится. Она тысячу лет вот такая, и она еще тысячу лет такой же будет. Но я свою эту коротенькую жизнь проживу по-другому. Я буду не рабом, я буду жить как сознательный, ответственный человек, взяв свою биографию в свои руки. И с людьми, с которыми меня жизнь свела, по-другому буду общаться. Я буду не жлоб, который направо и налево пендели раздает, потому что у нас все их раздают, а буду внимательно выслушивать людей. Если нужно кому-то помогать, я буду им помогать. Потому что это моя свобода, мой выбор. Тогда что-то изменится. Но не в масштабах страны, а в масштабах твоей личной биографии. Только это я и хотел сказать.

- Вы упомянули книгу «Мачо не плачут». Это такая книга, с которой началось все самое интересное.

- Вообще в русской литературе, я надеюсь, вы имеете в виду.

- Конечно. Как вы думаете, что произошло сейчас с героями вашей книги? Чем они сейчас занимаются, если они выжили?

- Какие там герои? Там, по-моему, героев-то нет. Там приятели были. Один приятель, про которого написано, что он был рок-музыкант и умер. Это же очень узнаваемые люди. А в Петербурге вообще узнаваемые, потому что Петербург – город маленький. То есть, если там написано, что это рок-н-ролльный музыкант, который вот так выглядит и вот такие альбомы написал, что он сошел с ума и умер, то понятно, про кого идет речь. Я парню здорово жизнь, конечно, испортил. Потому что потом года два его встречали на улице приятели и говорили: ты же умер! Жизнь – штука полисемантичная (извините за искусствоведческий термин). Она может так сложиться, может и сяк. Тогда мне казалось, что жесть какая-то, рушится все. И моя личная биография рушится, и мир рушится, и ценного ничего на свете не осталось, и вообще все плохо как-то. У меня с религиозной самоидентификацией тогда была большая сложность. И я, глядя вокруг, видел только смерть. Не обязательно, что кто-то умер, а вообще плохо все. И отсюда так окрашенная история. Ты женился? Ну, ничего, тоже бывает. Не удивляйся просто, когда с твоей женой будет спать твой лучший друг, а ты будешь пьяный лежать и тебя будет рвать на супружескую кровать, где все это происходит. Ну, просто жизнь такая. Потом я понял, что это был такой аппендикс. Я побывал в каком-то затоне, а на самом деле жизнь другая, она не такая, она многообразнее, что ли. И то, что я видел все это через черные очки, эти очки постепенно посветлели. Люди живы, я жив, и вообще все хорошо на самом деле.