Охота за миллионом долларов Пастернака

Казалось бы, для любой страны любой лауреат Нобелевской премии – гордость. Но не для СССР. И не Пастернак. Действующими лицами в этой истории стали члены Президиума ЦК КПСС во главе с Хрущевым, советские писатели, председатель КГБ СССР Шелепин, первый секретарь ЦК ВЛКСМ Семичастный генеральный прокурор Союза Руденко, министр иностранных дел Шепилов, партийные и государственные чиновники различных уровней, а также “простые советские граждане”.

Началось все с того, что ранней весной 1956 года, вдохновившись решениями ХХ съезда КПСС, осудившего культ личности Сталина, и первыми хрущевскими решениями о некоторых послаблениях в литературной цензуре, Борис Пастернак предложил журналам “Новый мир” и “Знамя” свой роман “Доктор Живаго”. Даже тогда коллеги-литераторы несколько опасались столь смелой публикации, - уж очень нестандартно (скажем так) были показаны в книге события Октябрьской революции и некоторые другие аспекты отечественной истории. И в “Новом мире”, и в “Знамени” и Гослитиздате (там тоже обещали рассмотреть вопрос о публикации) вопрос “завис”.

В конце мая Борис Пастернак через корреспондента итальянского радио, члена Итальянской компартии Седжио Д’Анджело, передает рукопись другому коммунисту – издателю Джанджакомо Фельтринелли. Через две недели тот пишет Пастернаку, что готов издать роман.

КГБ СССР тоже не дремал: 24 августа из этой организации в ЦК КПСС ушла информация и том, что “Доктор Живаго” уже на западе. Через неделю, 31 августа, министр иностранных дел СССР Дмитрий Шепилов направил в ЦК КПСС письмо следующего содержания: “Мне стало известно, что писатель Б. Пастернак переправил в Италию в издательство Фельтринелли рукопись своего романа «Доктор Живаго». Он предоставил указанному издательству право издания романа и право передачи его для переиздания во Франции и в Англии.

Роман Б. Пастернака – злобный пасквиль на СССР

Отдел ЦК КПСС по связям с зарубежными компартиями принимает через друзей меры к тому, чтобы предотвратить издание этой антисоветской книги за рубежом”.

С этого времени на Бориса Пастернака стало оказываться давление с тем, чтобы он попросил издателя вернуть рукопись в СССР. Уже в октябре 1956 года “товарищи Брежнев и Шепилов” ознакомились с запиской отдела ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями, согласно которой что лидеры итальянских коммунистов сообщили: “Вопрос с рукописью Пастернака разрешен и в ближайшее время она будет вам возвращена”. Но издатель, понимавший, что, возвратив роман в СССР, он убьет “курицу, несущую золотые яйца”, отдавать рукопись не спешил. В августе 1957 года Борису Пастернаку пообещали издать его роман через месяц, но при условии, что он пошлет Фельтринелли телеграмму с просьбой вернуть рукопись. Такая телеграмма от имени автора была отправлена.Но издатель никаких выводов не сделал, а “советским друзьям” ответил, что “будет ждать поправок автора” и не издаст книгу до появления советского издания в сентябре 1957 года. Как известно в СССР роман все же опубликовали, но ровно через 30 лет после описываемых событий. Фельтринелли же с чистой совестью выпустил “Живаго” в свет 23 ноября 1957 года. И роман начал свое путешествие по миру, стал переводиться на основные языки и публиковаться в десятках стран. Не помогло ни вмешательство лидеров итальянской компартии, ни давление на автора… Но это было только началом бурных событий, апогей которых пришелся на осень следующего, 1958 года, когда Бориса Пастернака выдвинули на соискание Нобелевской премии. ЦК КПСС через дипломатические каналы всеми силами пытался не допустить присуждения премии автору “Доктора Живаго”, лоббируя Михаила Шолохова, но неудачно. Нобелевский комитет оказался недосягаем для советского руководства. Но у себя в стране оно все-таки было полновластным хозяином, и решило “наказать” непослушного литератора, морально и материально унизить его и таким образом дать понять остальным гражданам-писателям, что публиковать свои произведения за границей без разрешения цензуры – дело опасное.

«Не читал, но осуждаю»

Травля Бориса Пастернака шла в СССР по всем законам жанра, а своего рода катализатором для нее стало присуждение поэту и писателю той самой Нобелевской премии. За два дня до этого события (21 октября 1958 года) была подготовлена записка отделов культуры, пропаганды и агитации ЦК КПСС “о мерах в связи с возможным присуждением Б.Л.Пастераку Нобелевской премии”. В ней впервые были определены способы воздействия на общественное мнение и автора: публикация в печати письма редколлегии “Нового мира” с критикой романа “Доктор Живаго” и публикация коллективных выступлений советских писателей. Ставилась и задача “внушить“ Пастернаку, чтобы он отказался от премии. А сразу по получении известия о том, что лауреатом все-таки стал Борис Пастернак, секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов отправил в Президиум ЦК записку, в которой “творчески развил” идеи “младших товарищей”. Он предложил признать это событие “враждебным по отношению к нашей стране актом”, попытаться через друга Пастернака писателя Константина Федина “объяснить ему обстановку” и “посоветовать Пастернаку отклонить премию”. А кроме публикации в “Литературке” и “Новом мире” письма редколлегии этого журнала двухлетней давности, напечатать еще и фельетон в “Правде”. В этот же день предложения Суслова были оформлены постановлением Президиума ЦК КПСС “О клеветническом романе Б. Пастернака”. Газеты и журналы заполнились критическими публикациями, а первый секретарь ЦК ВЛКСМ Владимир Семичастный на заседании пленума ЦК комсомола во Дворце спорта в Лужниках сравнил Пастернака со свиньей, назвал внутренним эмигрантом и предложил выслать за границу.

Борис Леонидович решил, что в своей книге он может выразить особый взгляд на историю родной страны. Не тут-то было...

Долгое время историки литературы бились над тем, кому же принадлежит приоритет в появлении ставшей классической фразы “Пастернака не читал, но осуждаю”.Дословно ее, скорее всего, и не было.Одни авторы считают, что впервые “нечитательство” было упомянуто в стенограмме общемосковского собрания писателей. Анатолий Сафронов, бывший секретарь Союза писателей СССР, ссылаясь на беседу с “видным перуанским писателем” Дельмагом о романе Пастернака, сказал 31 октября 1958 года: “Я книгу не читал тогда и сейчас не читал”. Другие авторы называют “первооткрывателем” экскаваторщика Федора Васильцова, который в заметке “Лягушка в болоте”, опубликованной в “Литературной газете” 1 ноября 1958 года писал: «Газеты пишут про какого-то Пастернака. Будто бы есть такой писатель. Ничего о нём я до сих пор не знал, никогда его книг не читал… это не писатель, а белогвардеец… я не читал Пастернака».

Но мне удалось найти документ, в котором (теперь уже, похоже, окончательно) приоритет словосочетания “не читал Пастернака” закреплен за безвестным слесарем-механиком 2-го часового завода с говорящей фамилией Сучатов. Его слова приводятся в датированном 30 октября 1958 года письме “Информация МГК КПСС об откликах на исключение Б.Л.Пастернака из членов Союза писателей СССР”, направленном в ЦК КПСС и завизированном секретарем ЦК Екатериной Фурцевой. Цитируем по тексту слова товарища Сучатова: “Мы не читали романа Пастернака, но члены Правления Союза писателей знают роман и правильно сделали, что Пастернака, предавшего интересы нашего народа, лишили звания советского писателя. Пастернаку нет места в нашей среде”.

ЦК, КГБ и деньги писателя

Одним из способов сделать Бориса Пастернака более сговорчивым и подконтрольным, было лишение его возможности получать какие-либо гонорары за уже выполненные работы по переводам различных произведений на русский язык. 11 января 1959 года он писал во Всесоюзное управление по охране авторских прав, что ему не выплатили 21 тысячу рублей за переводы стихов грузинских поэтов и деньги за стихотворный перевод произведения польского драматурга Юлиуша Словацкого. А затем, что называется, “на голубом глазу” Пастернак предлагает “поддерживать свое существование” самостоятельно. И предложение это, похоже взбесило все партийно-советские структуры. Суть идеи Пастернака заключалась в том, что он договаривается со свими друзьями Хеменгуэем, Ремарком, Лакснессом, Мориаком и другими, что они получают по доверенности часть его гонораров за роман “Доктор Живаго” за границей, а он (по их доверенностям) деньги за публикацию их произведений в СССР. Таким образом, опальный поэт снова получал бы финансовую независимость, что было для его гонителей абсолютно неприемлемым.

Начались выяснения, относительно того, каков размер зарубежных гонораров Пастернака. Уже через девять дней советское посольство в Швеции узнало (из сообщения газеты “Дагенс Нюхетер”), что до 31 декабря 1958 года на специальный счет, открытый издателем “Доктора Живаго” Фальтринелли в Швейцарии для Пастернака поступило 900 тысяч долларов (360 тыс. долларов из США, 70 тыс. долларов из Англии, около 440 тыс. долларов из других стран). Смею напомнить нашим читателям, что это были совсем другие доллары. В те времена они стоили раз в десять больше, чем нынешние…

Посольство СССР в Швеции предложило повлиять на Пастернака с тем, чтобы он “передал принадлежащий ему гонорар Всемирному Совету Мира”. Отдел культуры ЦК КПСС запросил указаний, но, похоже, не получил их. Зато соответствующие задания были даны КГБ СССР. Начался сбор компромата на поэта и его окружение.16 февраля 1959 года появляется записка КГБ СССР “О выявлении связей Б.Л. Пастернака с советскими и зарубежными гражданами” за подписью председателя КГБ Александра Шелепина. Через два дня от него же в ЦК уходит новый документ: “Записка комитета госбезопасности при СМ СССР о материалах в отношении писателя Пастернака Б.Л.” Обе записки долгое время хранились в Особой папке ЦК КПСС и были с грифом “Совершенно секретно”. Рассекретили их только в девяностые годы. Во второй записке приводятся слова из письма Бориса Пастернака “некоему Маку Грегору”, в котором он в январе 1959 года пишет о своем положении: “Петля неясности, которая все больше и больше затягивается вокруг молей шеи, имеет целью поставить меня в материальном отношении на колени, но этого никогда не будет. Я переступил порог нового года с самоубийственным настроением и гневом”.

Наибольшее беспокойство у КГБ вызывали разговоры о том, что Борис Пастернак может уехать из СССР и стать весьма обеспеченным человеком. К тому же его, “озлобленность”, по мнению КГБ, могла сильно повлиять на использование принадлежащих ему средств “для создания фонда во враждебных Советскому Союзу целях”. Напоминаю, миллион долларов по тем временам, был очень большой суммой. К тому же гонорары продолжали приходить на счет… Но накопленной КГБ СССР информации явно не хватало для того, чтобы арестовать писателя и привлечь его к уголовной ответственности. К тому же Пастернак стал довольно осторожным в высказываниях. Но все-таки прокололся. И за дело взялась генеральная прокуратура…

Разговор прокурора с поэтом

Для начала, уважаемые читатели, напомним вам известное стихотворение Бориса Пастернака “Нобелевская премия”, неосторожно переданное им корреспонденту газеты Дейли мэйл”:

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду.

Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора -

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра.

20 февраля 1959 года это, на первый взгляд, безобидное произведение приобрело особый статус, став главным “доказательством” для обвинения Бориса Пастернака в государственной измене. В тот день генеральный прокурор СССР Роман Руденко (тот самый, что выступал главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе) направил членам и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС записку с предложением “о принятии мер к Б.Л. Пастернаку в связи с публикацией его стихотворения “Нобелевская премия”. В записке предлагался откровенный шантаж.Для начала стихотворение, опубликованное в газете Дейли мэйл”, называлось “антисоветским”. А дальше по пунктам предлагалось:

“1. Вызвать Пастернака в Прокуратуру СССР для официального допроса;

2. Перед началом допроса заявить Пастернаку, что его действия, выразившиеся в сочинении и распространении за границей антисоветских литературных произведений… несовместимы с нормами поведения советского гражданина, образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона влекут уголовную ответственность;

3. Одновременно заявить Пастернаку, что имеющиеся в распоряжении прокуратуры Союза материалы что он злоупотребил гуманным отношением, проявленным к нему со стороны Советского правительства… встав на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал антинародную деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу;

4. Далее следовало предъявить Пастернаку номер газеты с его стихотворением, отразить его показания в протоколе и объявить Пастернаку о том, что в прокуратуре будет проведено расследование его действий. Все это, понятно, делалось для того, чтобы запугать поэта, поскольку реальных оснований для возбуждения уголовного дела против него не было. И это признает сам генпрокурор!

5. Полагал бы к уголовной ответственности Пастернака не привлекать и судебного процесса по его делу не проводить. Организация такого процесса представляется во всех отношениях нецелесообразной. Советская общественность, осудив действия Пастернака как изменнические, требовала лишить его гражданства и удалить из переделов СССР. Ни того, ни другого по действующему законодательству суд сделать не может”.

Вот такими плакатами клеймили в СССР Пастернака. Своего же, к слову, нобелевского лауреата.

А вот воспользоваться пунктом “б” статьи 7 Закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 года, Президиуму Верховного Совета СССР ничто не мешало. Механика действий была проста: генпрокурор пишет представление, президиум издает указ (его текст прокурор прилагал) о лишении Пастернака советского гражданства и удалении его из пределов СССР.

Но членам Президиума ЦК КПСС было ясно, что если Пастернака “выдворить”, то он совершенно свободно сможет получить свой без малого миллион долларов и жить себе припеваючи где-нибудь во Франции, Швейцарии или Норвегии. Такой расклад в планы Хрущева и компании не входил.27 февраля 1959 года на заседании президиума ЦК было проведено обсуждение записки прокурора и решено допрос в прокуратуре провести, уголовной статьей погрозить, но из СССР не высылать, более того, фактически сделать поэта невыездным. По этому поводу в тот же день было принято краткое постановление № П207/XII: “Строго секретно. Поручить Генеральному прокурору СССР т. Руденко принять меры в соответствии с обменом мнениями на заседании Президиума ЦК”.

А 14 марта Роман Руденко с нескрываемым торжеством отправил в ЦК копию протокола допроса Бориса Пастернака с “сопрводиловкой”; “На допросе Пастернак вел себя трусливо. Мне кажется, что он сделает необходимые выводы из предупреждения об уголовной ответственности”.

Шантажист-генпрокурор с самого начала запугал без малого семядисятилетнего писателя фразой “Ваши действия образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона (ст.1 закона о государственных преступлениях) влекут уголовную ответственность”. Борис Леонидович, напуганный страшной перспективой оказаться за решеткой, заявил: “Я осуждаю эти свои действия и отчетливо понимаю, что они влекут за собой мою ответственность по закону как советского гражданина”. А Роман Руденко на всякий случай еще раз постращал его: “На данной стадии расследования я должен предупредить Вас, что если эти действия, которые, как уже сказано выше, образуют состав преступления, не будут прекращены, то в соответствии с Законом Вы будете привлечены к уголовной ответственности. Также должен предупредить вас в соответствии со ст. 96 Уголовного Кодекса РСФСР об ответственности за разглашение данных расследования”.

Любопытная деталь: весь протокол допроса уместился на двух машинописных страницах. Неторопливо прочитать их можно за пару минут. Но в протоколе есть пометка: “Допрос производился в прокуратуре СССР, начат в 12 часов и закончен в 14 часов”. Любопытно, о чем и, главное, как, разговаривал прокурор с поэтом в течение не отраженного в протоколе времени – 1 часа 58 минут? Но Борис Пастернак все понял: за границу его не выпустят, а если попробует протестовать – просто посадят…

Так или иначе, через месяц с небольшим “по настоятельной просьбе” заведующего отделом культуры ЦК КПСС Дмитрия Поликарпова Борис Пастернак направил во Всесоюзное управление по охране авторских прав письмо следующего содержания: “Я отказываюсь пользоваться вкладами, имеющимися на мое имя за издание романа “Доктор Живаго” в банках Норвегии и Швейцарии, о которых мне сообщила своим письмом Инюрколлегия. Б.Пастернак”. Так закончилась история с миллионом долларов… Зато по всем выполненным договорам в СССР деньги были немедленно выплачены, Бориса Леонидовича снова прикрепили к поликлинике Литфонда, а критические статьи в его адрес прекратили публиковать. Но прожил он после всего этого всего лишь чуть больше года…