2017-01-31T11:23:47+03:00
Комсомольская правда
21

25 декабря 1991 года. Последний день Империи

Военный обозреватель «КП» Виктор Баранец делится своими воспоминаниями о том, что происходило в последние часы жизни СССР в Министерстве обороны, кому и как Михаил Горбачев отдал главный символ власти - ядерный чемоданчик
Руководители России, Белоруссии и Украины подписали соглашение о создании Содружества независимых государств. На снимке (слева направо): Леонид Кравчук, Станислав Шушкевич и Борис Ельцин после подписания соглашения. Фото Дмитрия Соколова /Фотохроника ТАСС/.Руководители России, Белоруссии и Украины подписали соглашение о создании Содружества независимых государств. На снимке (слева направо): Леонид Кравчук, Станислав Шушкевич и Борис Ельцин после подписания соглашения. Фото Дмитрия Соколова /Фотохроника ТАСС/.

Я уже давно заметил любопытную вещь: если полистать календарь знаменательных событий в истории нашего Отечества, то нельзя найти ни одного такого дня, когда бы не случалось что-то очень важное - будь то легендарная битва армии или же рождение великого ученого, полководца, артиста, писателя, принятие на вооружение уникального оружия или же выход фильма, который стал классикой.

Причем, радостные и скорбные даты нередко случаются в один и тот же день. История наша способна так лихо и неожиданно закручивать свои сюжеты, так совмещать, казалось бы, несовместимое, что перед этим ее парадоксальным умением бледнеют таланты даже самых выдающихся писаталей-фантастов и детективщиков мира.

Да-да, она умеет, например, в один и тот же день объединять веселый праздник рождения и траурную печаль похорон.

Именно так и вышло, например, 25 декабря 1991 года - в самое Рождество, в светлый День Рождения Иисуса Христа было объявлено и о кончине Союза Советских Социалистических Республик.

Вечером, в 19.38, на куполе Кремлевского дворца был спущен алый флаг Союза и поднят трехцветный стяг России.

25 декабря 1991 года в 19.38, на куполе Кремлевского дворца был спущен алый флаг Союза и поднят трехцветный стяг Ро

25 декабря 1991 года в 19.38, на куполе Кремлевского дворца был спущен алый флаг Союза и поднят трехцветный стяг Ро

Когда это событие показывали по телевидению, я вместе с солуживцами наблюдал за ним в одном из залов Минобороны и у меня мурашки ползли по телу. Я видел, как в тот момент офицеры - пожилые генералы и полковники, приняли стойку «смирно».

Иные не стеснялись своих слез, хотя были матерыми вояками и не раз смотрели в глаза смерти на недавно закончившейся афганской войне (у некоторых слезы капали на Золотые Звезды Героев Советского Союза).

А в это же самое время некоторые молодые капитаны и лейтенанты, закрывшись в кабинетах машинисток, весело пили шампанское и гладили попки усевшихся им на колени барышень.

У военных (да и гражданских) людей в тот день было разное отношение к кончине СССР.

И очень мало кто знал, что именно в тот день, 25 декабря 1991 года, в Кремле и в Минобороны происходило еще одно историческое событие. В тот день первый и последний президент СССР Михаил Горбачев должен был передать президенту России Борису Ельцину ядерный чемоданчик - своего рода «атомный скипетр», символ владения гигантским арсеналом ракетно-ядерного оружия. Мне довелось быть свидетелем некоторых событий, происходивших в тот знаменательный рождественский вечер...

25 декабря 1991 года Михаил Горбачев покидает Кремль

25 декабря 1991 года Михаил Горбачев покидает Кремль

***

Около 19.30 в кабинете маршала авиации Шапошникова забренчал телефон. Среди чертовой дюжины других аппаратов он был самым новым. Впервые я увидел его еще в августе. Этот телефон установили на тумбочке по левую руку от рабочего стола министра - так, чтобы он располагался к нему ближе всех.

При маршале Язове на его месте стоял такой же — цвета слоновой кости, с ярко-золотистым, как новый пятак, гербом СССР на диске и красной полоской на передней панели. На ней белыми рельефными буквами было выдавлено «ПРЕЗИДЕНТ СССР».

Теперь по этому телефону звонили очень редко. Новый аппарат отличался от него лишь тем, что на нем была надпись «ПРЕЗИДЕНТ РФ». Его звонок маршал быстро научился различать, даже находясь на другом конце своего огромного кабинета.

В тот вечер маршал приказал дежурному по приемной между семью и восемью никого с ним не соединять: Шапошников ждал звонка от Ельцина…

Дежурный, подполковник ВВС, с мучительной вежливостью выдворял из приемной всех, кто пытался прорваться на аудиенцию к маршалу. Наиболее настырных многозвездных генералов, старавшихся доказать дежурному, что их стремление попасть в кабинет «командира» вызвано неотложными проблемами государственной важности, он отсылал к начальнику Генштаба генерал-полковнику Виктору Николаевичу Самсонову (по статусу, он был еще и первым замом главы нашего военного ведомства).

Некоторые генералы по привычке называли Шапошникова министром, хотя он уже четыре дня таковым не был. С 21 декабря, после совещания руководителей Государств Содружества в Алма-Ате, его должность по предложению Ельцина стала именоваться величественно и длинно: «Главнокомандующий Объединенными Вооруженными силами Содружества независимых государств». Дежурный тактично напоминал об этом забывчивым полководцам, что еще больше раздражало их.

Маршал авиации Шапошников Фото: ТАСС

Маршал авиации ШапошниковФото: ТАССtrue_kpru

Злые и недоумевающие, они ретировались из «святых сеней», негромко лютыми матюгами покрывая подполковника. И только самые интеллигентные осторожно себе под нос замечали, что дежурный в предыдущей жизни явно был сторожевым псом, потому как яростно оберегает хозяина.

Те, которые были в неведении о причине внезапного затворничества маршала, лишь догадывались, что происходит что-то чрезвычайно важное.

Такого раньше не случалось…

***

Став в августе министром обороны СССР, Шапошников с первого дня работы на этом посту кропотливо входил в образ необычайно демократичного военачальника. И не только своей всегдашней улыбкой, выгодно смотревшейся в сравнении с суконным выражением лиц некоторых его предшественников. Или способностью иногда по два раза на дню здороваться за руку с подполковниками и даже майорами.

Евгений Иванович на служебных совещаниях частенько призывал арбатских генералов человечнее относиться к подчиненным и быть доступнее. И любил повторять: «Двери моего кабинета для всех открыты». Я и сам однажды был удивлен, с какой легкостью меня, в то время рядового клерка пресс-службы Минобороны, допустили в кабинет маршала, когда надо было завизировать гранки его статьи для газеты.

Месяца три поодиночке и группами с утра до позднего вечера шли к Шапошникову ходоки: бывшие сослуживцы и народные депутаты, ветераны и солдатские матери, журналисты и жалобщики. Кроме них к Евгению Ивановичу постоянно наведывались его замы, начальники управлений Минобороны и Генштаба, главкомы, командующие войсками военных округов и флотов. Рабочий день маршала в то время длился часто по 16-17 часов. Его жажда общения с людьми казалась мне ненасытной.

Ельцин так рьяно спешил усесться на заветный кремлевский трон, что вопреки элементарной логике еще за несколько дней до прощальной речи Горбачева подписал документы, что он якобы уже принял у него «технические компоненты» управления Стратегическими ядерны Фото: ТАСС

Ельцин так рьяно спешил усесться на заветный кремлевский трон, что вопреки элементарной логике еще за несколько дней до прощальной речи Горбачева подписал документы, что он якобы уже принял у него «технические компоненты» управления Стратегическими ядерныФото: ТАССtrue_kpru

Но азарт этот стал заметно угасать по мере того, как маршал понял, что работать в таком режиме его надолго не хватит. Количество посетителей в его приемной резко поубавилось. Офицеры аппарата главы военного ведомства начали ставить изощренные бюрократические заслоны на пути тех, кто пытался пробиться на аудиенцию к маршалу (исключение делалось лишь для высших генералов, кремлевских и правительственных чиновников). К поздней осени 1991 года стало оcобенно заметно, что августовская эйфория Евгения Ивановича, вызванная назначением на министерский пост, испаряется из-за нескончаемого нагромождения скапливающихся проблем, а двери его кабинета уже открываются не «для всех»…

* * *

Зайдя в приемную маршала в тот исторический вечер 25 декабря, я увидел, что дежурный с азартной сосредоточенностью продолжал щелкать клавишами компьютера. Ярко-синий экран отсвечивался за спиной офицера — на темном оконном стекле, по которому стекали разноцветные шарики. Подполковник играл в «Тетрис». При этом лицо его имело невероятно умное выражение, о чем офицер, может быть, и не подозревал. Глядя на него, я даже испытывал некоторое чувство гордости из-за того, что служу с таким интеллектуальным товарищем в одной армии.

В приемной работал телевизор. Мрачный Горбачев многословно что-то втолковывал соотечественникам насчет того, почему он уходит. Но голос его не был слышен — подполковник отключил звук.

Президент СССР мешал дежурному сосредоточиться…

И частые телефонные звонки сильно раздражали подполковника, он лаконично и сухо продолжал отшивать рвущихся поговорить с маршалом, - при этом не спускал глаз с экрана компьютера. Звонки мешали ему пробиться на очередной уровень «Тетриса», где были спрятаны впечатляющие картины группового секса.

Когда же зазвонил телефон внутренней связи, наждачный голос дежурного стал бархатным:

- Слушаюсь, товарищ Главнокомандующий! Понял, товарищ маршал! Будет исполнено, Евгений Иванович!

Через приемную из боковых дверей прошмыгнул водитель машины маршала, на ходу яростно потирая заспанные глаза и бордовый пролежень на щеке. Его черная болоньевая куртка была помята до той степени, о которой войсковые старшины обычно говорят: «Словно у коровы из задницы».

За водителем появился холеный и торжественный, как жених, охранник Главкома в костюме с иголочки. Мельком взглянув на свое отражение в зеркале, он быстро слинял вслед за водителем, таща за собой густой одеколонный шлейф. Я уже до того привык к нему, что, заходя в приемную или в кабинет порученца маршала, по одному запаху догадывался, что охранник был и здесь. Высокий красавец этот имел звание старшего лейтенанта, но важностью манер тянул на генерала - такие повадки были почти у всех офицеров, входящих в обслугу маршала.

Видимо, в детстве старлей не наигрался «в пистолетики» и потому настоящий ствол, болтающийся у него под мышкой в тонкой кожаной кобуре, был продолжением давней и любимой игры, — охранник частенько демонстративно похлопывал себя по боку, — было заметно, что эта процедура доставляла ему особый кайф, поскольку окружающие (особенно женщины из машбюро) обращали на нее уважительное внимание.

Вскоре в приемной раздался еще один телефонный звонок, и, нехотя отклеившись от компьютера, дежурный буркнул в трубку:

- Маршал у президента!

Но тут же, бросив взгляд на экран телевизора, где медленно стекало по флагштоку Кремлевского дворца алое полотнище с серпом и молотом, многозначительно уточнил:

- У быв-ше-го президента…

И снова страстно забарабанил по компьютерным клавишам.

Только что, выступая по телевидению, Горбачев отрекся от кремлевского престола…

Об этой речи Михаила Сергеевича на собственной политической панихиде Ельцин заблаговременно предупредил Шапошникова. Тогда же Б.Н. условился с Евгением Ивановичем, что они вместе поедут в Кремль принимать у Горбачева «ядерный чемоданчик» вместе с операторами.

Момент предстоящей передачи ядерного «скипетра» Горбачева Ельцину означал по сути апофеоз долгожданной победы рвавшегося в Кремль российского президента над своим заклятым политическим врагом.

Ельцин так рьяно спешил усесться на заветный кремлевский трон, что вопреки элементарной логике еще за несколько дней до прощальной речи Горбачева подписал документы, что он якобы уже принял у него «технические компоненты» управления Стратегическими ядерными силами.

Когда эти документы привезли Горбачеву в Кремль и он увидел на них нетерпеливую пружинистую роспись Ельцина, Михаил Сергеевич с сухим злорадством заметил генштабовскому генералу, что не намерен «бежать поперед батьки в пекло», а свой автограф поставит лишь тогда, когда официально объявит народу о сложении с себя полномочий Президента Союза.

Как только Горбачев окончил свою скорбную телеречь, Ельцин связался с Шапошниковым по телефону и ошарашил маршала:

- Евгений Иванович, я не могу поехать к Горбачеву, поезжай один.

Почему он не может (или не хочет), президент не объяснил. Лишить себя наслаждения принять капитуляцию у поверженного противника — это было на Ельцина не похоже. В таких удовольствиях он себе не отказывал. Чего стоил только хамоватый кураж, который Ельцин устроил в августе над Горбачевым, когда под прицелом полусотни телекамер, на виду у всего мира с ядовитой усмешкой тыкал пальцем перед носом опешившего Михаила Сергеевича в проект указа о запрещении КПСС и требовал немедленно подписать его.

В те минуты даже тем, кто не уважал Горбачева, было его жалко. А многим из тех, кто восхищался Ельциным, наверняка стало стыдно за своего кумира, бестактно потешавшегося над Президентом Союза. Ельцин «бил лежачего». Так не делали даже закоренелые мордобойцы в самых глухих деревнях.

Услышав о нежелании Ельцина ехать в Кремль, Шапошников насторожился:

- Борис Николаевич, дело очень деликатное, и желательно все же нам поехать вместе. Тем более что я не знаю, передаст ли все «хозяйство» Горбачев мне одному.

В голосе Ельцина появилась примесь свирепости:

- Шта?! Если будут осложнения, позвоните мне.

Маршал отправился в Кремль, терзаемый недоумением. К трепетному осознанию величия исторической миссии, с такой легкостью неожиданно порученной ему Ельциным, упорно примешивалось сомнение: не подставляют ли? Да и шутка ли, Президент России не захотел собственноручно принять главную ядерную кнопку страны!

Шапошников еще только въезжал со Знаменки в Боровицкие ворота, а всезнающие офицеры дежурной смены Центрального командного пункта Генштаба уже вовсю обсуждали меж собой эту сенсационную весть. Народ у нас на ЦКП остроязыкий — кто-то заметил, что «при демократах и маршалы будут работать носильщиками».

Процедура перехода стратегических ядерных кодов от Горбачева к Ельцину тоже относилась к разряду исторических — то был момент, когда объявленному «покойным» Союзу «закрывали глаза»…

Вместе с «ядерным чемоданчиком» побежденный передавал победителю и ключи от Кремля. Поручить вместо себя принять их другому человеку в России мог, наверное, только один человек. Им был Ельцин.

В Генштабе многие в тот вечер ломали голову над загадкой: был ли это типичный ельцинский выпендреж, рассчитанный на еще большее унижение Горбачева, или Борис Николаевич еще не вышел из глубокого похмелья после того, как радостно подписал в белорусском лесу смертный приговор Союзу и мгновенно превратился в «государя», выше которого в России теперь был только Бог.

И на сей счет генштабовские офицеры отпускали язвительные реплики:

- Наверное, если бы Горбачев вместе с «ядерным чемоданчиком» сдавал бочку соленых огурчиков, Б.Н. явился бы самолично.

Прибыв к Горбачеву в Кремль, маршал застал Михаила Сергеевича в натужно бодром расположении духа. Таким же Горбачев был и месяц назад, в ноябре, когда пригласил маршала в Кремль. Тогда, угостив Шапошникова кофе, президент произнес долгую и пылкую речь о необходимости спасти Союз. В конце ее Михаил Сергеевич сказал слова, которые ошпарили Евгения Ивановича:

- Вы, военные, берете власть в свои руки, сажаете удобное вам правительство, стабилизируете обстановку и уходите в сторону…

Перепуганный Шапошников возразил, дескать, такая акция может закончиться «Матросской тишиной». Поняв, что маршал не тот человек, на которого можно ставить, Горбачев дал задний ход:

- Ты что, Женя? Я тебе ничего не предлагаю, я просто излагаю варианты.

После этого отношения между Горбачевым и Шапошниковым, и без того лишенные взаимной благожелательности, стали еще прохладнее.

С августа 1991 года, когда Ельцин вырвал в Кремле у Горбачева согласие на назначение Шапошникова министром обороны СССР, Евгений Иванович знал, что Михаил Сергеевич был недоволен таким поворотом дела: слишком нахраписто Ельцин требовал утвердить предлагаемую им кандидатуру главного силовика. И получилось так, что Президент СССР сплясал под дудку Президента России. Это сильно ущемляло самолюбие Михаила Сергеевича. Но он тогда стерпел, руководствуясь какими-то своими загадочными соображениями, в которых трудно было отделить коспромиссность от беспринципности…

Чуть позже до маршала доползли слухи, что Горбачев после подписания своего указа сказал о новом министре: «Хороший человек, но слишком интеллигентный для такой должности».

Прослышавший об этом Шапошников тоже отозвался едкой репликой… Став с подачи Ельцина министром обороны СССР, Шапошников оказался на некоторое время «слугой двух господ». Но, аккуратно соблюдая все обязанности главы военного ведомства перед действующим Президентом - Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами Союза, министр не скрывал, что душой тяготеет к Ельцину — к этому подталкивали и легко объяснимые моральные обязательства перед человеком, с подачи которого он вознесся на пик головокружительной карьеры. Евгений Иванович щедро расточал комплименты своему патрону — точно так же, как это делали все, кто принадлежал к ельцинской команде.

Много раз сталкиваясь с этими людьми, я все чаще замечал, что у них был строжайший самозапрет на какие-либо критические высказывания даже об очевидных ошибках Б.Н. Наверное, таковы лицемерные законы власти — о действующих «государях» их приближенные говорят так же, как и о покойниках — только хорошо или ничего. И лишь после того как разгневанный и непредсказуемый «царь» вышвыривал кого-нибудь из престижных кресел, некоторые отваживались на разоблачительную критику. Ее зачастую нельзя было отличить от мелкодушной мести обиженных людей.

Тот же, кто терпеливо сносил обиду и молчал, — после изгнания из круга приближенных к «телу» получал от Ельцина должностенку-синекуру с машиной под задницей (а то и охраной) или становился руководителем какого-нибудь фонда под названием «Стратегия» и с тихой нахрапистостью «доил» родное государство к собственной выгоде.

Отношения Шапошникова с Горбачевым становились все более прохладными, по мере того как Михаил Сергеевич терял свое властное положение и все чаще срывался, — нервишки шалили. Между ними произошло несколько острых стычек. В тот же день, когда Ельцин в Беловежье подписал договор о «тройственном союзе», он позвонил Шапошникову и рассказал о некоторых деталях этого события. Вскоре на связь с министром обороны вышел Горбачев и стал расспрашивать у него, что «натворил» Ельцин в Белоруссии. Шапошников пересказал ему почти все, что узнал от Ельцина, и не скрыл, что поддерживает Б.Н.

Отношения Шапошникова с Горбачевым становились все более прохладными, по мере того как Михаил Сергеевич терял свое властное положение и все чаще срывался Фото: ТАСС

Отношения Шапошникова с Горбачевым становились все более прохладными, по мере того как Михаил Сергеевич терял свое властное положение и все чаще срывалсяФото: ТАССtrue_kpru

Горбачев вскипел:

- Не вмешивайся не в свое дело! Предупреждаю!

И тут Шапошников не сдержался, открытым текстом сказал Михаилу Сергеевичу, что ему надоело находиться «во взвешенном состоянии».

О беловежских решениях Шапошников отзывался осторожно: «Быть может, в тех конкретно-исторических условиях это было единственно приемлемым выходом». И тут же оговорился, что его беспокоил вопрос, — почему документ о роспуске Союза подписали главы только трех республик бывшего СССР?

Маршал словно хотел одной попой усидеть сразу на двух стульях: дескать, упразднение Союза беловежской тройкой — «единственно приемлемый выход», но и то, что других при этом не спросили, его «настораживало». Здесь Шапошников явно недоговаривал самого главного, — легитимны ли были беловежские договоренности? О них Горбачев сказал маршалу:

- Из этого ничего не выйдет.

Шапошников ответил:

- Это — единственный выход… Быть может.

На эту же тему часто вспыхивали острые дискуссии и в арбатских кабинетах. Хотя некоторые генералы и офицеры остерегались участвовать в них, дабы не заподозрили в нелояльности к Ельцину и новому руководству Минобороны. К тому же еще полным ходом шла зачистка МО и Генштаба от «пособников ГКЧП». Это стало золотым временем для тех, кто почуял легкую возможность отомстить неугодным начальникам, продвинуться по службе и получить более высокое звание. Денно и нощно стала работать «фабрика компромата» — так прозвали комиссию во главе с генерал-полковником Дмитрием Волкогоновым, снаряженную с ведома Ельцина (члены ее гордо называли себя «представителями президента»).

В эту комиссию, рьяно шмонавшую кадры «Арбатского военного округа», вошли генералы и офицеры, которых у нас в Минобороны и Генштабе за глаза брезгливо называли «шушерой». Комиссия состояла из многих хамелеонов, резко поменявших политическую ориентацию сообразно дуновениям времени, — в документах российского правительства их величали «демократически настроенными военнослужащими» (одни публично рвали партийные билеты, другие основательно прятали их в домашних тайниках). Так вот случилось, что один из членов волкогоновской комиссии до августа 1991 года был моим подчиненным и у меня с ним были очень хорошие отношения. А после путча именно этому человеку было приказано решать мою судьбу - уволить или оставить на службе. Полковник с явным чувством неловкости зашел ко мне в кабинет и, помявшись, сообщил, что ему нужны весомые основания для того, чтобы генерал Волкогонов позволил мне остаться в армии.

- И какие же это основания? - спросил я.

Полковник раскрыл карты:

- Может быть, тебя выгоняли когда-нибудь из КПСС... Может, кто-то из твоих родственников был белогвардейцем или его репрессировали в сталинские времена... Или, скажем, твой дедушка поджигал советские колхозы, подрывал шахты... Или ты выступал в поддержку Ельцина, когда его в августе хотели арестовать путчисты...

Ничего этого я не мог предъявить. Но бывший подчиненный все-таки спас меня от увольнения из армии, хотя я с генеральской был назначен на майорскую должность, - без каких-либо оснований.

В комиссии особенно вдохновенно работали некоторые пьяницы, скандалисты и уличенные в воровстве, — все они были давно обижены на ГлавПУр за партийные выговоры. Были там и командиры, политработники-перевертыши, преподаватели-неудачники, активно проповедующие реформаторскую ахинею, вызывавшую отвращение у профессионалов. Все эти волкогоновы, кобецы, юшенковы, лопатины, ненашевы и облепившие их мутные личности из теплых московских военных контор никак не могли объяснить арбатским офицерам, по какому такому праву при действующем Президенте СССР и существующих еще конституционных органах власти Союза они устроили кадровый шмон в Минобороны и Генштабе с санкции Президента РФ.

Противоправность такого положения была очевидна даже для генштабовских уборщиц. Однако ни Горбачев, ни Шапошников этому не воспротивились. В конце концов, оба и потерпели поражение от одного «противника» — недооценки силы разрушительных политических и военных процессов: одному не удалось спасти Союз, другому — единые Вооруженные силы. Жизнь в тот период порой ставила их в трагикомичную зависимость друг от друга.

Был такой случай…

Однажды Горбачев позвонил Шапошникову и сообщил, что получил телеграмму от трех полковников Ракетных войск стратегического назначения с грозным предупреждением: если Горбачев не сохранит Союз, то стратегические ракеты будут перенацелены на столицы союзных республик и превратят одну шестую часть земной суши в безжизненную пустыню.

Чтобы успокоить Горбачева, маршал долго объяснял ему, что никто в стране не имеет возможности запускать межконтинетальные баллистические ракеты без участия президента, министра обороны и начальника Генштаба — так устроена система управления Стратегическими ядерными силами. Потому, мол, телеграмму можно считать бредом или примитивным шантажом. Тем не менее, маршал сказал президенту, что готов лично провести расследование. Он попросил Горбачева показать ему телеграмму или назвать фамилии полковников и номер части, в которой они служат.

Но Горбачев сделать это отказался, что и породило у маршала понятные подозрения. Позже Шапошников признался: «Думаю, вообще в природе не было этой телеграммы, а инициатива, по всей видимости, исходила из окружения Горбачева. Судя по всему, оно было не в состоянии посоветовать президенту что-либо разумное для сохранения Союза».

Впрочем, и окружение Ельцина не сумело посоветовать ему что-либо путное для созидания новой России (окружение это было занято другим - дележкой и раздачей за бесценок «своим людям» лучших кусков экономики).

Уже в ту пору, когда только начинало рушиться здание Союза, наше высшее военное руководство все сильнее втягивалось в орбиту политических склок и противоборств между Кремлем и Верховным Советом, в котором обитал Ельцин. То было недопустимое для генералитета состояние, раз за разом отвлекавшее его внимание от армии. Но никто не мог тогда, наверное, предвидеть, что при Ельцине это на многие годы войдет в систему — некоторые наши первые лица на Арбате будут вынуждены основательно изучить азбуку политического проституирования перед новым режимом, а затем научатся демонстрировать в этом высший пилотаж.

Самое опасное состояло в том, что высшее военное руководство, которое денно и нощно должно было заниматься исключительно проблемами спасения и реформирования Вооруженных сил и дистанцироваться от участия в передрягах на политическом Олимпе, было втянуто в подковерные склоки. А в такой ситуации неминуемо наступает момент, когда военачальники вынуждены делать выбор между офицерской честью и лояльностью режиму.

Шапошников не стал исключением…

За четыре месяца пребывания Шапошникова в должности министра обороны СССР (с августа по декабрь) он не только успел почувствовать ядовитый вкус интриг на политическом «верху», но уже и сам вольно или невольно иногда оказывался в роли главного действующего лица некоторых очень шальных арбатско-кремлевских «игр».

У него еще с августа 91-го не заладились отношения с новым начальником Генерального штаба генералом армии Владимиром Лобовым — человеком, который знал себе цену и чувствовал профессиональное превосходство над министром. Шапошников до своего назначения на высший пост в армии и дня не служил на Арбате, а Лобов имел внушительный послужной список, последовательно пройдя все ступени от командира взвода до командующего войсками округа, затем занимал должность первого зама начальника Генштаба. А Шапошников стал министром с должности Главкома Военно-воздушных сил, минуя считавшиеся обязательными среди высших генералов посты зама главы военного ведомства или начальника Генштаба (являвшегося одновременно, как уже говорилось, первым замом министра).

Маршал и некоторые наиболее приближенные к нему военачальники порой в кулуарах и публично поговаривали, что, мол, в таком перескакивании через обязательные должности ничего скверного нет. Другие же наши арбатские полководцы были твердо убеждены, что и летная специфика Шапошникова, и то, что он не успел как следует пообтереться на Арбате, изучить виды Вооруженных сил и рода войск — существенные минусы министра. Генерал Лобов придерживался очень близких к этому взглядов — сужу так по некоторым его высказываниям и репликам во время наших откровенных бесед…

Уже с первых дней работы Лобова в должности НГШ у меня создалось убеждение, что у него была скрытая антипатия к маршалу, которая, на мой взгляд, объяснялась прежде всего тем, что Владимир Николаевич испытывал неприятие к головокружительному конъюнктурному взлету Шапошникова.

Лобов Владимир Николаевич. Фото Николая Малышева /Фотохроника ТАСС/

Лобов Владимир Николаевич. Фото Николая Малышева /Фотохроника ТАСС/

Эту антипатию я впервые подметил тогда, когда Владимир Николаевич с плохо замаскированным сарказмом рассказывал мне о «скопище летных генералов и офицеров» в приемной нового министра в первые дни после его назначения, о том, с какой легковесностью Евгений Иванович сообщил Лобову о его назначении НГШ, о несостоятельности некоторых приказов, поспешно подписанных маршалом (с них начались первые стычки министра и начальника Генштаба, который обычно оттачивал документы до высшей степени безукоризненности и весьма болезненно реагировал на малейшие дилетантские промашки в директивах и приказах, уходящих с Арбата в войска и на флоты).

Однако это противостояние двух высших военачальников было бы очень примитивно объяснять лишь тем, что они исповедовали слишком разные подходы к работе или «не сошлись характерами». Корни антипатии, приведшей к серьезному конфликту между ними, лежали гораздо глубже — Лобов не принимал Шапошникова прежде всего как ставленника Ельцина, как человека, оказавшегося во главе Вооруженных сил не по логике заслуг и служебного роста, а по воле политической конъюнктуры (ее первой и самой крупной жертвой Владимир Николаевич вскоре и стал).

Лобов с первого дня службы в должности НГШ демонстрировал независимость взглядов на военную реформу и прорабатывал идеи, которые сильно настораживали Шапошникова, особенно по части новой схемы административного и оперативного управления Вооруженными силами. Евгений Иванович усматривал в ней явную «кастрацию» своих полномочий. Судя по некоторым его признаниям, он сильно остерегался, что в случае утверждения президентом лобовского плана разделения функций между Минобороны и Генштабом, министр обороны будет оттеснен от рычагов непосредственного управления армией и обретет лишь административно-политический статус, а полномочия НГШ сильно укрепятся (Лобов в качестве одного из вариантов предлагал, чтобы начальник Генштаба был одновременно и Главнокомандующим Вооруженными силами).

Вообще, на мой взгляд, уже осенью 1991 года генерал армии Лобов намеревался сделать то, к чему мы за последующие годы много раз пытались подойти, но крайне безуспешно: по строгому счету, Минобороны как было «министерством Вооруженных сил», так и оставалось им — его полномочия распространялось главным образом только на армию, а не на всю сферу обороны государства. А Генштаб лишь осенью 1998 года по указу Президента РФ частично расширил свои функции как координирующий орган силовых структур страны — дальше дело не пошло…

Когда взгляды министра и начальника Генштаба по кардинальным вопросам военного строительства не совпадают, когда недостаток профессиональной логики с чьей-либо стороны начинает компенсироваться эмоциями, неминуемо начинаются интриги, перерастающие в скрытую и явную борьбу, в которую по мере разрастания конфликта вовлекается все больше людей.

О том, что не без ведома Шапошникова вокруг Лобова началась странная возня, НГШ догадался уже тогда, когда в «Красной звезде», а затем в «Аргументах и фактах» появились заметки, в которых, в частности, ставилась под сомнение способность начальника Генштаба надежно контролировать управление Стратегическими ядерными силами (у него тоже имелся «ядерный чемоданчик»). В явно заказных газетных материалах содержались провокационные намеки на «опасность», которую якобы нес в себе не всегда лояльный к властям Лобов (чего только стоила всего лишь одна фраза: «Начальник Генштаба против всех президентов сразу»)…

Внезапный удар по Лобову был нанесен тогда, когда в декабре 1991 года он находился с визитом в Англии. Указом Горбачева его освободили от должности мгновенно и загадочно. Сразу после возвращения в Москву Лобов позвонил в Кремль Горбачеву, чтобы узнать причины своего внезапного и коварного смещения. Михаил Сергеевич отвечал многословно и скользко. Единственной конкретностью в его туманных объяснениях было то, что к нему, мол, «пришли трое и надавили». Кто именно — он не говорил.

Но Лобов догадывался, что одним из них наверняка был Шапошников.

Устранение Лобова в декабре 1991 года с поста начальника Генштаба было началом большой конъюнктурной игры, которую затеяли российские власти в сфере кадровой политики в Вооруженных силах. По наводке некоторых высших военачальников, спешивших засвидетельствовать свое верноподданичество Ельцину, один за другим смещались со своих постов опытнейшие командиры и начальники. А поводом для этого часто служили не только гнусные доносы на «нелояльность подозреваемых» или их дружбу с членами ГКЧП, но и жажда мести тем, кто в свое время не давал ходу карьеристским намерениям бездарей или бил по рукам хапуг.

Тогда, в конце 1991 года, многие арбатские генералы не могли и догадываться, что предстоящие годы владычества Ельцина с лозунгами о демократических реформах были по сути не борьбой за укрепление подлинно народной справедливой власти, а длительным сражением за политическую живучесть главы режима, в котором самая серьезная ставка делалась на прирученных генералов-силовиков.

И очень часто за лукавым декларированием приоритетов «интересов государства» ловко маскировались личные политические интересы и выгоды прежде всего самого Ельцина и оберегающей его свиты.

Рушилась экономика, билось в конвульсиях сельское хозяйство, чахла культура, гигантская эпидемия коррупции и преступности поражала страну, разваливалась армия, но вместо полной мобилизации сил на спасение государства Россия почти десять лет только и наблюдала за тем, как президент ловко ставит «сдержки и противовесы», изгоняет бездарных или проворовавшихся министров и назначает других, перетряхивает свою кремлевскую команду, воюет с парламентом или борется за продление президентского мандата на новый срок и добивается победы за счет ее щедрой проплаты из кошельков олигархов, старательно и страстно облизывающих десницы «монарха» в надежде на то, что в знак благодарности и им достанется желанный жирный шмат недвижимости или кусок нефтяной трубы…

В конце концов, страну приучили к тому, что она денно и нощно вынуждена была наблюдать за стиркой грязного белья в кремлевском, правительственном и парламентском корытах.

Великое сонмище фактов российской политической жизни последнего десятилетия ушедшего века убедительно свидетельствует о том, что ход отечественной истории Кремль часто поворачивал в русло, которое прежде всего было выгодно Ельцину, а не России. И жизнь армии в такой же мере часто подчинялась личным политическим интересам, пристрастиям и капризам Б.Н.

* * *

Когда вечером 25 декабря 1991 года Шапошников приехал в Кремль к Горбачеву, тот на сей раз без каких-либо возражений расписался на документах, фиксирующих передачу «ядерного чемоданчика», — на тех самых, где с нелепой поспешностью поставил свою преждевременную подпись Б.Н. Они тут же были отправлены нарочными под усиленной охраной к Ельцину на Краснопресненскую набережную. Сам чемоданчик Шапошников должен был доставить Ельцину лишь после того, как президент подтвердит получение документов, завизированных Горбачевым.

Один из моих давних знакомых офицеров служил на Центральном командном пункте Генштаба и имел непосредствнное отношение к разработке системы управления стратегическим ядерным оружием. В тот день я спросил у него, кто вместо Верховного будет принимать решение, если, допустим, ядерная угроза случится в период, когда из-за странного бзика Ельцина на некоторое время потеряется контроль за главной ядерной кнопкой?

Ответ был предельно красноречивым:

- А хрен его знает!

К тому времени я уже знал, что в случае ядерной угрозы между президентом, министром обороны и начальником Генштаба должен мгновенно произойти сеанс так называемой конференц-связи, в ходе которого в течение нескольких минут все трое обязаны прийти к единому решению. Исключение из этой процедуры хотя бы одного из них допускалось лишь теоретически. Хотя нашей разведке было известно, что в некоторых ядерных странах, например во Франции, продолжительное время существовала дублирующая тайная схема управления Стратегическими ядерными силами, исключавшая участие в ней нескольких обязательных лиц, кроме, разумеется, президента. Но когда это стало известно в правительстве, разгорелся бурный «семейный» скандал, шум которого французские власти быстро загасили.

Лишь немногие знают, что в России с конца декабря 1991 года управление президентом страны Стратегическими ядерными силами, а также некоторые его важнейшие решения по их перенацеливанию, сокращению или реформированию принимались порой в форме лихих и опасных экспромтов. Некоторые из них Б.Н. делал с подачи своих «ядерных» советников, пытавшихся помочь президенту утолить его жажду «исторических прорывов» в международных отношениях с помощью сенсационных инициатив. Тут Ельцин намного превзошел даже Горбачева, который неоднократно набирал очки у Запада, оглушая его необычайно смелыми шагами СССР в сторону радикального сокращения ракетно-ядерных вооружений. Причем, даже тогда, когда Генеральный штаб по некоторым видам сокращаемого оружия был категорически против, а его преждевременное уничтожение считал преступным. «Классическим» примером одного из вопиюще-преступных решений президента СССР Горбачева стало его согласие на уничтожение нашего оперативно-тактического комплекса «Ока», хотя он никаким боком по своим тактико-техническим характеристкам не вписывался

Договор между СССР и США о ликвидации ракет средней и меньшей дальности.

Чтобы читатель мог понять суть этого предательства, мне, видимо, надо дать некоторые профессиональные пояснения.

8 декабря 1987 года Горбачев подписал вместе с американским президентом Р. Рейганом Договор между СССР и США о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Вторая статья этого Договора устанавливала общее понимание различных терминов.

Там было понятно написано, что термин «ракета средней дальности» означает баллистическая ракета наземного базирования или крылатая ракета наземного базирования, дальность которой превышает 1000 километров, но не превышает 5500 километров. Применительно к термину «ракета меньшей дальности» говорилось об аналогичных ракетах, дальность которых равна или превышает 500 километров, но не превышает 1000 километров.

Вот как обо всем этом с гореью рассказывал потом Сергей Непобедимый, генеральный конструктор ракетных комплексов:

- Казалось бы, всё ясно с терминологией — она корректна и понятна и, как пишут дипломаты, аутентична на обоих языках Договора — на русском и английском. Тем более в преамбуле документа стоят конкретные цифры, которые ни при каких обстоятельствах уже не могут быть подвергнуты двусмысленному толкованию. Но, как говорится, дьявол скрывается в деталях. Представьте, на следующий день выходит газета «Правда», где напечатан текст Договора между СССР и США. В нём, в статье третьей в части второй под пунктом «а», сказано, что для целей настоящего Договора будут уничтожены соответствующие ракеты, которыми являются ракеты типов, именуемые в СССР «ОТР-22» и «ОТР-23» и известные в США соответственно как «SS-12» и «SS-23». Ведь «ОТР-23», по западной классификации «SS-23», это и была наша оперативно-тактическая ракета «Ока», которая имела максимальную дальность стрельбы 400 километров и потому никак не подходила под те согласованные сторонами параметры договора, которые начинали отсчёт с 500 километров!».

По свидетельству бывшего посла СССР в США, а на тот момент — секретаря ЦК КПСС и одновременно руководителя Международного отдела ЦК А. Ф. Добрынина, перед приездом в Москву госсекретаря США Шульца Горбачёв предложил начальнику Генштаба маршалу Мовесткого Союза С. Ф. Ахромееву и самому Добрынину подготовить меморандум с изложением позиций обеих сторон с возможными рекомендациями. В подготовленном для Горбачёва документе по настоянию маршала было подчёркнуто, что американская сторона, вероятно, будет добиваться включения в договор ракет ОТР-23 (SS-23), «но на это нам нельзя соглашаться».

Ахромеев не случайно настаивал на этом, утверждал А. Ф. Добрынин, ведь военные знали, что Шеварднадзе был в данном вопросе готов уступить американцам. Но оказалось, что не только этот министр иностранных дел, но и сам Горбачёв был того же мнения. По словам Анатолия Фёдоровича, после продолжительного разговора с Горбачёвым американский госсекретарь сказал, что советский лидер может обеспечить двустороннее подписание Договора, если согласится включить в этот документ ракеты SS-23, на что Горбачёв, с лёгкостью необыкновенной, к изумлению маршала и секретаря ЦК КПСС тут же заявил: «Договорились».

Потом уже с глазу на глаз Ахромеев спросил Добрынина: почему Горбачёв так кардинально изменил в последний момент позицию советской стороны? Тот, конечно, за Генсека ответить не мог. Тогда маршал набрался смелости обратиться к Горбачёву и задать ему этот вопрос. Но тот, вначале сославшись на забывчивость про предупреждение в меморандуме, сказал Ахромееву, что для процесса разоружения нужна хорошая динамика, и это решение якобы ускорит развязку многих международных проблем.

Вскоре после того визита американского госсекретаря на одном из заседаний Политбюро ЦК КПСС Горбачёв выдвинул, — а Шеварднадзе поддержал — «свою» инициативу о включении в договор по РСМД нашей сверхточной «Оки». Горбачёвское Политбюро согласилось с этим мнением. МИДу была дана тут же соответствующая команда.

Были ли альтернативные мнения? Да, были, и в основном со стороны военных, ведь они-то понимали цену этого решения «ускорить динамику разоружения». Тут надо привести слова маршала Советского Союза Д. Ф. Язова: «Почему мы не отстояли „Оку“? Нас погубила высокая дисциплинированность — партийная и военная. Мы сражались и спорили лишь до тех пор, пока не принималось решение. А потом мы его выполняли, иногда с болью и кровью, как это было с „Окой“...

Летом 1991 года я по просьбе Ахромеева (с которым познакомился еще во время службы в Хабаровске в начале 70-х годов) помогал ему отредактировать статью для какого-то издания. После завершения работы над материалом я не удержался, чтобы не спросить Сергея Федоровича о том, почему же все-таки мы позволили Горбачеву сдать американцам нашу «Оку»? Я заметил тогда, что этот мой вопрос был крайне неприятен для маршала, который жгуче переживал ту стратегическую промашку Кремля. И не скрывал от меня, все его усилия, направленные на то, чтобы не дать свершиться предательскому решению Горбачева, оказались тщетными.

- Я до смерти не прощу ему этого, - сказал мне на прощание Ахромеев, - впрочем, и себе тоже...

***

Как и Горбачев, Ельцин не раз стремился наращивать свой международный политический рейтинг с помощью авантюрно-популистских предложений. Мне до сих пор помнится, какой мировой фурор вызвало заявление Ельцина в начале 1992 года: «Наши ракеты больше не нацелены на США». Многие в Генштабе в тот день отнеслись к этому сенсационному заявлению президента точно так же, как сыновья стыдятся своего отца, когда он вдруг ляпнет прилюдно чепуху или очевидную неправду. Наш Верховный за реальный факт не раз выдавал то, что лишь в самых общих наметках существовало в планах.

Об окончании вывода полетных заданий российских межконтинентальных ракет, нацеленных на США, на так называемый нулевой режим министр обороны П. Грачев публично объявил лишь через… полтора года. В то время, когда российский президент радостно превозносил «выдающееся и беспрецедентное» решение Кремля, американский, Билл Клинтон, отнесся к этому очень сдержанно. Когда США объявили об аналогичном шаге, он сказал:

— Это всего лишь символический жест доброй воли с обеих сторон.

В сентябре 1996 года во время поездки в штаб-квартиру НАТО в Бельгии я спросил министра обороны США Уильяма Перри, что он думает о взаимном ракетном ненацеливании между нашими странами. Он хитро улыбнулся и ответил:

— Мы не знаем, куда в действительности нацелены русские ракеты. Так же, как вы точно не знаете, куда нацелены американские.

Но сильнее всего Ельцин шокировал и оппонентов, и своих же военных, когда заявил во время встречи с главами некоторых государств НАТО, что с российских ракет, нацеленных на страны альянса, «снимаются боеголовки».

Тогда и в российском Генштабе у многих отвисли челюсти. Многим показалось, что они ослышались. В нашу пресс-службу в панике примчались офицеры Главного оперативного управления ГШ, курирующие Ракетные войска стратегического назначения, и стали лихорадочно прокручивать пленку с записью слов Верховного. В гробовой тишине дежурной комнаты раз за разом звучал торжественный голос Ельцина:

- Я СЕЙЧАС принял решение…

- Я СЕЙЧАС принял решение…

В российской прессе началась шумиха, журналисты допытывались у минобороновского руководства, консультировался ли с ним Верховный Главнокомандующий перед тем, как объявил о своем решении. Наши генералы ловко уходили от ответов. Чтобы хоть как-то пригасить скандал, пресс-служба МО сделала туманное заявление, из которого только и можно было понять, что снятие боеголовок — процесс длительный…

А мне вспоминалась такая же скандальная шумиха в российской и зарубежной прессе после того, как 25 января 1995 года норвежцы запустили свою метеоракету «Блэк Брандт-12» с полигона на острове Аннея. Ельцин прокомментировал это событие не без гордости. Цитирую: «Военным, безусловно, надо сказать спасибо… За высокую боеготовность… Мы ее (ракету. — В.Б.) поймали сразу и определили место ее падения — достаточно далеко от наших берегов».

Возникал логичный вопрос: почему президент решил вдруг оповестить страну и мир о банальной, в сущности, ситуации? Москва о запуске норвежской ракеты знала заранее (я своими глазами видел сообщение № 1348, поступившее из Осло в Москву еще недели за три до пуска), наши станции предупреждения о ракетном нападении ее мгновенно засекли и вели до момента падения.

Все было, как говорится, штатно. И тем не менее Верховный Главнокомандующий придал этому в общем-то ординарному событию выдающееся значение и, более того, был восхищен тем, как четко сработал министр обороны, оперативно вызвав президента на конференц-связь. Много знающая американская разведка этому событию дала более жесткую трактовку, отметив, в частности, что российский президент «лихорадочно хватался за «ядерный чемоданчик».

На выручку раздувшего сенсацию и слишком вольно трактовавшего инцидент Верховного Главнокомандующего мгновенно бросился тогдашний начальник Генштаба генерал-полковник Михаил Колесников. Он успокаивал насторожившуюся российскую и международную общественность:

— Наблюдение за ракетой взяло на себя в автоматическом режиме оборудование наших станций раннего предупреждения о ракетном нападении. А технике совершенно безразлично, какая это ракета — военная или гражданская. Однако запуск ракеты с определенной территории — всегда серьезное событие…

Колесников подтвердил, что норвежское уведомление о запуске ракеты в нашем военном ведомстве было, правда, без упоминания точного времени старта. Но оно в таких документах обычно и не называется — часто случаются задержки. И потому указывается лишь день и с какого по какой час намечается пуск.

Вся эта шумиха с участием Ельцина вызывала саркастические улыбки на лицах генштабовских спецов и по другим причинам. Верховный ведь не хватается за «ядерный чемоданчик», когда запускают свои ракеты США, Китай, Франция, Северная Корея

В то время шла война с Чечней. Наши войска терпели неудачи. Президент был недоволен военным руководством. Генералы и решили разыграть с Верховным весь этот спектакль, чтобы хоть как-то реабилитировать себя в его глазах и показать, что армия находится в высокой боеготовности…

Но случалось, что дело доходило и до гораздо более опасных президентских экспромтов. А были и такие, о которых до сих пор знают лишь десятка два людей в России.

Однажды перед визитом в Англию Б.Н. в очередной раз вознамерился сделать исторический прорыв на «ракетно-ядерном фронте». Кремлевские и правительственные чиновники, минобороновские спецы ломали голову над тем, чтобы такое придумать для «первого», чтобы в очередной раз он предстал пред человечеством в облике несравненного миролюбца. И, ослепленные великой страстью верноподданичества, придумали…

Ельцин должен был ошарашить мир новой оглушительной сенсацией: в качестве демонстрации беспрецедентного доверия американцам Москва устами нашего президента намеревалась объявить о том, что она частично отключает… систему предупреждения о ракетном нападении.

Только жесткая позиция генерал-полковника Бориса Громова, бывшего в ту пору главным военным советником МИДа РФ, а также других трезвомыслящих и принципиальных политиков, помогла предотвратить аферу, которая с подачи Б.Н. могла лишить Россию еще одного оплота ее военной безопасности.

Но до этих событий еще надо было дожить. А тогда, в конце 1991, в кулуарных генштабовских беседах стали мелькать мыслишки наших спецов, что Б.Н., наверное, еще не отдает себе в полной мере отчета, какая опасная «игрушка» досталась ему как президенту…

* * *

…Машина маршала Шапошникова в сопровождении нескольких иномарок с пуленепробиваемыми стеклами и вооруженными офицерами Главного управления охраны (позже — Федеральной службы охраны. — В.Б.) мчалась из Кремля к Белому дому на Краснопресненской набережной. В одной из них на заднем сиденье расположились два капитана I ранга (они именуются группой операторов, имя которой совпадает с названием некогда популярных в Союзе папирос — «Казбек»). Между ними стоял тот самый «ядерный чемоданчик», который от множества похожих на него крутых кейсов внешне мало чем отличался (разве только тем, что рядом с ним часто был толстый кофр — пункт мобильной космической связи, из которого торчал край толстой антенны с шариком на конце).

За стеклами машины маршала копошилась вечерняя Москва, не подозревавшая, конечно, что стадо черных автомобилей с мигалками, прущее по нейтральной полосе Калининского проспекта, доставляет Ельцину самый грозный в мире атрибут политической и военной власти.

Позже в своем дневнике маршал Шапошников об этом событии напишет: «Так в тот вечер произошло еще одно, незаметное для многих, событие, которое позволило спокойно и ответственно обеспечить непрерывное управление Стратегическими ядерными силами».

Насчет спокойствия, ответственности и непрерывности Главком явно лукавил.

В тот вечер Ельцин окончательно получил от Горбачева все, что хотел получить.

Последняя точка в истории Союза была поставлена.

Президент с торжествующим любопытством рассматривал привезенный ему «чемоданчик» и слушал пояснения «ядерных» офицеров.

Этот «чемоданчик» превращал его в одного из самых сильных властителей планеты. И хотя из сложных объяснений технических спецов он понял лишь то, что в случае войны без его личного, хитроумно устроенного ядерного кода не взлетит ни одна межконтинентальная российская ракета, — это распирало его торжествующим сознанием собственного величия.

Теперь заветный «ядерный чемоданчик» был под его безраздельной властью, так же как и Россия. Владыка гордился этим, хотя лишь в самых общих чертах понимал, как управлять и гигантским государством, и небольшим кейсом. Главное — он был НАД всем этим. А в деталях разберутся подручные специалисты…

Впереди была неизведанная жизнь.

И не один раз в ней случалось так, что тяжело захворавший Ельцин попадал на больничную койку и напрочь отключался от выполнения президентских функций. Когда боль мутнила сознание и колюче ползала по замирающему сердцу, когда тонкой, как лезвие хирургического скальпеля, становилась грань между жизнью и смертью — даже тогда президент никому не передавал двух вещей — Власти и «ядерного чемоданчика».

Президент уже лежал на операционном столе, а его команда в Кремле яростно шушукалась о том, как быть с ядерным баулом. Кто-то украдчиво предложил отдать его на время глоаве правительства Виктору Черномырдину, второму лицу в государстве. Но в ответ на это было многозначительно замечено, что в случае неблагоприятного развития ситуации премьер «может так прилипнуть к ядерной кнопке, что его тогда черта с два от нее отдерешь» (эта многозначительная фраза, приписываемая Коржакову, через несколько дней появилась в некоторых зарубежных газетах. В других вариантах она излагалась и так: «Кто владеет шифрами, разблокирующими ядерный арсенал, тот обладает и всей полнотой власти».

В отличие от других ядерных стран, в России к тому времени так и не был отработан документ (закон), определяющий порядок передачи президентского «ядерного чемоданчика» лицу, которое будет исполнять обязанности главы государства в том случае, когда Ельцин делать это не в состоянии (в США, например, эта процедура расписана, как говорится, до последнего колена, вплоть до министра сельского хозяйства).

Но даже крохотная вероятность того, что может случиться ядерная тревога и кто-то должен будет на нее с помощью президентского «ядерного чемоданчика» мгновенно реагировать, отрезвил ельцинскую свиту. Рассудили так, что чемодан только Часть Власти, а не Вся Власть. Чтобы от греха подальше — можно на какое-то время и поделиться.

И лишь тогда, когда под надзором американского кардиохирурга Майкла Дебейки было остановлено президентское сердце, на короткое время Власть и главная ядерная кнопка (которую он с умышленной небрежностью назвал «причиндалами») оказались в руках Черномырдина. Но как только президент пришел в сознание, премьер тут же спешно возвратил Б.Н. его самый драгоценный скарб, — слишком опасно было владеть всем этим под суровым надзором президентской свиты, которая ревниво и бдительно следила за тем, чтобы чужие руки лишний раз не прикасались к священному «монаршему скипетру». Оберегая его, свита заботилась и о себе.

Когда в ноябре 1998 года (а затем — в январе 99-го) президент в очередной раз свалился на койку Центральной Кремлевской больницы и отключился от управления страной — и Власть, и «ядерный чемоданчик» в очередной раз он «забыл» передать премьеру Примакову, — все это лежало вместе с ним в больничных палатах (вернее, вместе с операторами, которые жили за стенкой).

И уже, казалось, невозможно было предвидеть самым смелым воображением, наступит ли тот момент, когда «государю» придется разжать свои некогда сильные и цепкие, а сейчас немощные и слабые руки на скипетре Власти или этот скипетр преемнику надо будет вырывать у него из онемевших рук, разламывая пальцы…

С первого дня своего пришествия в Кремль Ельцин постоянно стремился подчинять собственным интересам течение государственной жизни. Годы его правления — это сплошная цепь ухищрений и политических игр, направленных прежде всего на укрепление и оберегание собственной власти. Ельцин приучил, в конце концов, страну к тому, что ему не обязательно управлять государством со своего рабочего места в Кремле. И Россия привыкла к тому, что Ельцин имитировал управление ею с больничной или санаторной койки. И дикторы телевидения, казалось, уже не замечали маразма, когда с радостным восхищением торжественно рапортовали соотечественникам:

— Сегодня Ельцин неожиданно появился на рабочем месте в Кремле!

Глава президентской пресс-службы Дмитрий Якушкин с гордостью оповещал российские и иностранные средства массовой информации: «Сегодня Борис Николаевич планирует несколько часов поработать в Кремле…»

При этих словах мне вспомнился прокисший анекдот про пациента психбольницы, который писал родителям: «У нас все хорошо. Сегодня целый день купались в бассейне и прыгали с пятиметровой вышки вниз головой. Нам сказали, что если будем вести себя послушно, то и воды нальют».

Поделиться: Напечатать
Подпишитесь на новости:
 
Читайте также