Как из меня делали «Никиту»

Первая часть заметок о том, как натаскивают «антикиллеров», учат видеть мир через прицел автомата «узи», опубликована в «КП» за 19 ноября. Сегодня - окончание... «Мехабел! Нафал! Ролекс!» «Не лезь в волки, коль хвост собачий». Эта дурацкая поговорка не выходит у меня из головы. Я в пустыне Негев. Песок и солнце, кипятящее мозг. Небо роняет на голову горячие плиты. На мне пропасть всякой амуниции - двадцатикилограммовый бронежилет, израильский пистолет «Йерихон», автомат «М-16». Упал, отжался, встал. Упал, отжался, встал. Пот градом течет со лба. «Мехабел!» - кричит инструктор. Все куда-то бегут и стреляют. Кажется, что воздух застрял в моих легких и они вот-вот разорвутся от страшной боли. Я падаю, чтобы сменить магазин. У меня руки стерты в кровь, а правое плечо - один сплошной синяк от приклада автомата. Ненавижу оружие, а надо бы его любить. Это благородное чувство. Надо сделать автомат соучастником и сказать ему тихонько: «А ну-ка, поработаем, дружок!» Надо называть указательный палец спусковым, а правый глаз - прицельным. «Нафал!» - кричит инструктор. Это значит, что противник упал и надо его добить. «Ролекс!» Сигнал окончательно ликвидировать врага (контрольный выстрел в голову) и забрать его автомат. Именно «ролексом», самой дорогой в мире маркой часов, в академии называют оружие террориста. Жизнь в пустыне жесткая. Здесь не дозволено нянчиться со своей усталостью. Я помню, как запсиховал, захныкал один американец: «За что я заплатил деньги? Чтоб меня пытали-мучили? Не хочу!» Не хочешь - уходи. Все просто. Я уже забыла, что значит быть женщиной, потому что никакой разницы между мужчиной и женщиной здесь нет. С той минуты, как меня поставили в строй мужиков, а потом все по очереди били меня в живот, я потеряла свои женские привилегии. Но мне легче, чем Тамаре, хорошенькой хрупкой швейцарке, единственной женщине в нашей группе, получившей сертификат профессионала. Тамара ложится на пол, и здоровенные мужики, некоторые весом под 120 килограмм, по очереди становятся ей на живот. Плачет, кусает губы, но никогда не жалуется (в отличие от меня). Ее девиз: «Я смею все, что может сметь мужчина». «Женское отделение» Тамара для меня загадка. Она совсем не похожа на мужеподобную бой-бабу. Очаровательная, тоненькая, ни одного лишнего грамма веса. Плоский живот защищен мускулами, как у мальчишки-боксера. Эмоциональные, волнующие манеры (когда-то окончила театральные курсы). Ей 33. Из суперреспектабельной богатой швейцарской семьи (все родственники сплошь адвокаты). Получила классическое финансовое образование. Организовала вместе с бывшим мужем преуспевающую фирму. Потом что-то рухнуло. И брак, и фирма. Даже не хочет об этом говорить. Теперь организовала собственную компанию-секьюрити. Успешная, пробивная, активная, кокетливая. Мы вместе спим в спальных мешках в женском отделении бедуинского шатра на циновках, по которым ползают неизвестные насекомые. (Женское отделение - это громко сказано. Только занавеска отделяет нас от мужского отделения, и всю ночь мы наслаждаемся храпом двадцати здоровых уставших мужиков и запахом грязных носков.) О сексе я совсем перестала думать. Темперамент мой мало сказать удовлетворен - изнурен ежедневными зверскими тренировками. Я с ностальгией вспоминаю занятия по охране важных персон в Эйлате, на берегу моря. Тогда я была прекрасной VIP-леди в окружении роскошных бодигардов в черных костюмах. У меня была своя легенда: русская журналистка, приехавшая на опасную встречу в прелестный отель. Ее преследуют террористы, которым она успела чем-то насолить в своих статьях. (Легенда необходима, чтобы выработать должную стратегию охраны.) А теперь я кто? Вечером, в угоду местным нравам, нас с Тамарой заставляют переодеваться в серые бесформенные балахоны и заматывать головы белыми платками. Когда перед сном Тамара скидывает с себя бедуинское тряпье, мне хочется плакать. Все ее тело покрыто страшными кровоподтеками и рубцами от пейнтбола. (Пейнтбол - война «понарошку», где вместо пуль используются пластиковые шарики с краской. При прямом попадании эти безобидные шарики часто оставляют серьезные повреждения.) От усталости мы часто не можем заснуть и шепчемся с Тамарой перед сном. «Боль - это очень важно, - объясняет она мне. - Надо принять боль как факт. Без боли ничему не научишься, не поймешь, что такое война. Сегодня на учениях я испытала настоящий страх, когда «зачищала» здание. Я уже знала, как будет больно, и стала по-другому двигаться, чувствовать, действовать. Я испытала панику и, думаю, когда все случится по-настоящему, я буду готова». Белое и черное Все мы здесь, в Израиле, очень разные, но условно нас можно разделить на несколько групп - черных и белых, американцев и европейцев. Черные очень невысокого мнения о всех нас, белых. Это американские морские пехотинцы из Ирака, потратившие свои деньги и свой отпуск на дополнительную подготовку. Умные, хваткие, спокойные, слегка презрительные. Дерек уже 18 месяцев торчит в Багдаде, всякого навидался. Клайд в Ираке только полгода, но всю свою жизнь работал полицейским в самом жутком, черном, наркоманском районе Лос-Анджелеса и уверяет, что после Лос-Анджелеса Багдад - просто цветочки. К своим белым соотечественникам Клайд и Дерек относятся как к недоумкам. Белые американцы и впрямь соответствуют идиотским представлениям о военной службе: прямая линия и ура! Им не хватает того, что в просторечии зовется смекалкой. Я умирала от смеха во время пейнтбола, наблюдая за американцем Скотти, который по всем правилам «зачищал» комнату от террориста-боснийца. Он двигался, как робот, точно соблюдая радиус движения, показанный инструктором... Босниец засел на шкафу и методично расстреливал Скотти сверху минут десять, пока тот не взревел: «Да где ж ты есть, сукин сын?!» «Голову подними!» «Американцы не знают, кто они есть, - говорит двухметровый черногорец Маринко (личный телохранитель сына русского миллионера, владельца сети гостиниц в Черногории). - Поэтому для них так важно принадлежать какой-то группе, поэтому они так счастливы, когда получают в подарок дурацкие футболки и кепки различных организаций. Это дает им ощущение статуса. Я знаю, кто я есть. И люди из стран бывшего соцлагеря знают, кто они есть. Они не нуждаются в этикетках. Они сами по себе ценность. И они никогда не будут столь узкими профессионалами, как американцы. Среднестатистический американский специалист может, к примеру, отлично починить розовый «Шевроле» 1985 года, но, если увидит черный «Шевроле» 1984 года, тут же впадет в ступор. Его этому не учили». Знать врага в лицо Чему нас учат? Оценивать опасность с филигранной точностью. Чувствовать время, не позволяющее действовать слишком рано или слишком поздно. Понимать, что человек не рождается раз и навсегда в тот день, когда мать производит его на свет, но что жизнь заставляет его снова и снова рождаться заново самому. Все жиденькие золотушные представления о гуманитарной войне в Израиле выметены начисто. К черту жалость! К черту кислятину! Стреляй! Люди сходятся грудь грудью и часами бьются бешено, с озверением, по всем правилам искусства. Когда смотришь на клубок ревущих мужчин, сцепившихся друг с другом, начинаешь понимать, что мы все состоим из обрывков неосознанных древних инстинктов. Нами управляют чудовищные звериные побуждения. Когда солнце садится и наступает мгновенная южная ночь, мы слушаем лекции, лежа на подушках в нашем бедуинском шатре. Великое противостояние двух цивилизаций уже началось, и нам читают лекции о Коране, об арабской культуре и истории, о распространении мусульманства и о терроризме. Мы учим арабские слова, едим кускус, хумус и пресные лепешки, пьем крепчайший горький кофе с кардамоном и очень сладкий чай, курим кальян и бредим в облаках дыма, посещаем мечеть, узнаем правила восточного поведения. Каждую ночь мужчины несут караульную службу. Они греются у костра в пустыне и смотрят наверх, в небо, где так пусто, громадно и холодно по ночам. Каждое утро мы просыпаемся в шесть часов под арабские одурманивающие мелодии с чуждым раздражающим ритмом. Когда мы спрашиваем евреев, для чего все эти арабские сказки Шехерезады, они говорят нам пламенные речи про то, что ни в коей мере не считают арабов своими врагами, что уважают их древнюю культуру, что хотели бы жить с ними в мире. Хотя объяснение здесь очень простое: ОНИ ХОТЯТ ЗНАТЬ ВРАГА В ЛИЦО. Что останется после тебя? Первым шахидом история считает библейского Самсона, который обрушил храм, сам погиб под обломками, но погубил тысячи своих врагов. Нынешние шахиды совсем не похожи на могучего Самсона, - шестнадцатилетние мальчики и девочки, восторженные, эмоциональные, верящие в подвиг, безвольные игрушки в руках холодных, расчетливых, жестоких людей. «Когда смерть значит больше, чем жизнь» - девиз целого поколения в Палестине. Самое подлое во всех этих историях то, как взрослые циничные дяди используют сексуальную неудовлетворенность мальчишек. В арабском мире трудно найти женщину на ночь, а тем более завести роман со сверстницей. Секс возможен только с женой, а для женитьбы нужны деньги, нужен выкуп. Часто даже двадцатипятилетние парни имеют смутное представление о сексе, в их распоряжении только мастурбация, порножурналы или гомосексуальные контакты. Вообразите себе, как бьется сердце у шестнадцатилетнего мальчишки, когда на небесах ему обещают встречу с 72 прекрасными гуриями-девственницами, готовыми удовлетворить любое его желание. Трогательный и ужасный факт - мальчишки-шахиды, взрывая себя, тщательно прикрывают свой пенис, надеясь показать его во всей красе там, в раю. Часто это единственное, что остается после юного шахида, - пенис. «У нас была одна воспитательная идея, - с мрачным юмором говорит наш инструктор. - Собрать всю коллекцию пенисов после терактов и показать их по телевизору. Вот они где, ребята. Они вам больше не понадобятся. И не питайте иллюзий!» Список камуфляжа для бомб впечатляет. Гитары, компьютеры, арбузы и дыни, огнетушители, пивные банки, «дохлые собаки и кошки на дорогах» (добавляют ребята из Ирака) и... большие коробки с куклами. Детские игрушки - испытанный прием. Люди невольно умиляются, когда видят человека, особенно мужчину, с куклой. Даже солдаты расслабляются и вспоминают детство. Выходит, что верить нельзя никому? «Никому», - убежденно говорит инструктор. Евреи уже привыкли жить в аду и неплохо справляются с этим делом - 497 предотвращенных терактов за последние десятилетия. Только в этом году благодаря разведке и рутинной бдительности остановлено 47 взрывов. Я старательно записываю лекцию о предварительных мерах: специальные укрепленные окна, двойные ворота, блок-посты. И чувствую безнадежную усталость. На моей огромной расхлябанной ленивой родине все эти меры - звук пустой. У нас только два великих слова, на которые можно положиться, - «авось» и «небось». Утренняя лекция закончена. Звучит приказ: «По машинам!» Мы выходим в пустыню, в раннее пекло и песчаный ветер. И только тут узнаем, что в Тель-Авиве шестнадцатилетний подросток взорвался в супермаркете. Погибли трое посетителей, ранены около десятка. Перед смертью мальчик успел прикрыть свой пенис.