После пьяной оргии 320 эсэсовок отравились
Арсений Ворожейкин: «Даже не думал, что во время войны такое может случиться со мной на земле...»
2 мая 45-го к 15 часам закончился последний бой за немецкую столицу, и майор Арсений Ворожейкин, встретив давнего товарища, офицера НКВД, отпросился у командира полка на несколько часов посмотреть город. Товарищ предложил съездить в только что захваченную имперскую канцелярию, где были бункеры Гитлера и его сподвижников.
Конечно, Ворожейкин не мог упустить такую невероятную возможность.
На случайном «Виллисе» подкатили к черному надгробию имперской канцелярии. Так же, как и рейхстаг, она была разбита снарядами тяжелых орудий. Ворожейкин обошел двухметрового в размахе крыльев бронзового орла, сброшенного с фасада, и вместе с предусмотрительно захваченным сапером и тремя автоматчиками поднялся по широкой гранитной лестнице главной фашистской цитадели.
До этих шестерых закоулки бункера имперской канцелярии прошла лишь штурмовая группа, как объяснил часовой у входа в подземелья. Саперы тогда прочесали первый подземный этаж, но ниже, судя по всему, и они не спускались. Сколько же всего этажей, часовой не знал. Но три - это точно.
Первым за порог черного зева лестницы, ведущей вниз, перешагнул сапер с миноискателем, за ним - офицеры, а следом бойцы с автоматами.
Они не знали, что всего за час с небольшим до этого отсюда уехал маршал Г. К. Жуков с генерал-полковником Н. Э. Берзариным, только что назначенным первым комендантом Берлина, и членом Военного совета армии генерал-лейтенантом Ф. Е. Боковым. Они хотели убедиться в самоубийстве Гитлера.
В подземелья ни маршал, ни генералы спускаться не стали, услышав, что только что, перед самым их приездом, в бункере Геббельса обнаружили трупы его шестерых отравленных по приказу родителей детей. Позже Жуков скажет: «Признаюсь, у меня не хватило духу спуститься туда и посмотреть на детей, умерщвленных матерью и отцом...»
...На первом подземном этаже размещались, по-видимому, рабочие кабинеты, и ничего особенно интересного там не обнаружили, пока в одном бункере, в самом конце коридора, не высветились странные не то ящики из оцинкованного железа с ручками на верхней крышке, не то какое-то подобие небольших чемоданов или коробок. Осторожно вскрыли один из них и увидели сверху вальтер из светлой стали, толстую пачку долларов, лежащих на новехоньком костюме из темно-серой шерсти. Дело ясное: все это предназначалось для тех, кто собирался бежать.
По другой лестнице, высветившейся в конце коридора первого яруса, они, осторожно ступая, спустились на нижний этаж. Слабый луч фонаря освещал метров десять, не более, но они все же увидели слегка приоткрытую дверь первого бункера. Со всеми предосторожностями открыв ее, вошли в помещение.
Несколько гестаповских офицеров, в основном полковников и генералов, некоторые в расстегнутых кителях, а некоторые и вовсе без них, в одних рубахах и брюках, в позах мертвецки пьяных людей сидели в креслах, откинувшись к спинкам стульев, или раскинулись на кожаном диване. Несколько молодых женщин в мундирах СС, и тоже раздрызганных, недвижно лежали меж них.
Все были мертвы.
Не сразу при блеклом свете становилось понятным, что большинство офицеров застрелились, а остальные, выпив коньяк, множество бутылок которого валялось тут же, закусили цианистым калием. Вот этот-то запах горького миндаля и показался Ворожейкину поначалу чем-то до боли знакомым...
Во всех соседних бункерах на этом ярусе им открывалась такая точно картина. Несколько сот высших чинов СС, как позже прикинули, после пьяной оргии добровольно покончили с жизнью.
Только женщин в черных мундирах СС насчитали более трехсот человек.
Свет фонаря уже вконец ослабел, когда шестеро в полном молчании выбирались обратно.
На воздухе пахло гарью, бензином. Отовсюду слышались автоматные очереди и одиночные выстрелы, кое-где взлетали ракеты. Победители встречали новый день своей весенней Победы.
ИЗ ДОСЬЕ «КП»
Жизнь Арсения Васильевича Ворожейкина складывалась прихотливо, даже затейливо. Сначала служил в кавалерии. Как оказался среди тех шести тысяч человек, что поступали учиться в школу военных летчиков, он так и не смог объяснить себе.
Сразу после летной школы в 39-м году он попал в жуткие, кровопролитные бои на Халхин-Голе. Вспоминая о тех днях, сказал мне: «Во время Великой Отечественной таких воздушных боев не было. Тогда до 500 самолетов в одном клубке крутилось...» А своему самому первому бою он радовался.
В той войне он сбил шесть японских самолетов и в небе Великой Отечественной - еще 46. Фортуна ему, как и всем отважным, благоволила: Ворожейкина ни разу не сбили.