Ла Тойя Джексон: «Майкл был не таким, как все, еще с рождения!»

После смерти Майкла Джексона за перья взялись многие люди из его окружения. Но эта книга была написана еще при жизни Майкла Джексона.

- Ла Тойя написала правду о нашей семье, - дал лестную оценку мемуарам сестры поп-король. «Комсомолка» сегодня приводит отрывки из этой сенсационной книги.

«...Вы держите в руках книгу, появлению которой так хотела помешать моя семья.Когда я начала писать эту книгу, я не имела представления о том, как она будет выглядеть. Многие события, о которых я пишу, вошли в нее только тогда, когда я не могла более закрывать глаза на факты, касающиеся клана Джексонов. Сказать, что шестеро моих братьев, две сестры и я воспитывались под жесткой родительской опекой,— значит ничего не сказать о семье Джексонов. Многие считают, что почти полная изоляция всех нас от внешнего мира была связана с нашей известностью, которая, в свою очередь, диктует определенные правила поведения.

К сожалению, мы действительно росли не так, как нормальные дети, даже задолго до того, как шоу-бизнес изменил нашу жизнь. Нашу семью трудно считать обычной; было бы точнее назвать ее больной. Конечно, у нас тоже были мгновения любви и счастья, но нравственные и физические страдания, противоречия и ложь перевешивали их. Когда я покинула родительский дом, я почувствовала себя так, будто у меня выросли крылья.

Знаю, что я единственная, кто решился сказать всю правду о нашей семье. Большую часть нашей жизни ни братья, ни сестры не задавали себе вопроса: что же происходило в нашем доме? Да и как нам было это сделать? Представления ребенка о любви, доверии, отношениях добра и зла возникают из слов и поступков его родителей. Более чем странная любовь матери и неспособность отца проявить какое-либо другое чувство, кроме гнева, прочно запутали нас в сетях чувства долга, которое мы принимали за любовь. Насилие считалось дисциплиной, а слепое повиновение ставилось в один ряд с верностью.

С психологической точки зрения мы были беспомощны: власть родителей была так велика, что восемь детей молча наблюдали, как унижали и ужасно обращались с одним из них, не чувствуя обязанности или желания вмешаться.

Мы не могли дать определения этому, но чувствовали, что дома что-то не так. Большинство моих братьев и сестер «бунтовали», уходя из дома еще подростками, вступая в брак. Родители принимали это как должное: можно было лгать и дальше, утверждая, что любовь, а не семейные неурядицы, толкнули кого-то из нас на уход из дома.

В семье, где критериями родительской любви было количество проданных пластинок или готовность пожизненно оставаться в детском возрасте, для меня не было никакой возможности решать мои проблемы.

Вот уже три года, как я покинула семью, и с тех пор я все время пытаюсь установить контакт с братьями и сестрами. Между тем я поняла, что не мне одной приходилось терпеть в детстве унижения. Я разделила эту участь не только с моими братьями и сестрами, но и с миллионами других детей. Очень трудно справиться с теми последствиями, которые оставляет в душе ребенка жестокое обращение в детстве — иногда для этого понадобится вся человеческая жизнь. И первым шагом к этому является выяснение истины. Сильное противостояние со стороны моих родителей укрепило меня в правильности моего решения — написать эту книгу. Мой брат Майкл всегда говорил, что желания исполняются, если для этого что-то предпринимают. Я очень хочу, чтобы моя семья прочла эту книгу и чтобы когда-нибудь мы действительно стали той идеальной семьей, известной всему миру, где царят Любовь, Взаимопонимание, Достоинство.

Поэтому я посвящаю эту книгу всем детям, моим братьям и сестрам, где бы они ни были.

…Когда Майкл писал свою биографию «Прогулка под луной», мы часто просили мать рассказать нам о том времени. «Мне это нужно для моей книги»— говорил Майкл, но мама всегда отвечала уклончиво.

Поэтому я не единственная в семье Джексонов, для кого Джозеф (отец Майкла Джексона –прим.ред.) остался загадкой.

… Вскоре отец понял, что все его сыновья талантливы, особенно Майкл.Еще в детстве мать поймала его у зеркала, когда он имитировал пение и манеры Жермена. В возрасте пяти лет Майкл сорвал первые аплодисменты в детском саду в постановке «Звуки музыки».

Майкл, Марлон, Джеки, Жермен и Тито выступали в городе. Надо отдать должное отцу, что он понял, насколько это было важно для них. Он купил им новенькие инструменты: гитару для Тито, бас для Жермена, который исполнял песни, маракасы для Джеки, микрофоны и усилители. Марлон и Майкл пели и танцевали, и они не нуждались в инструментах. Началось с хобби, а вскоре все это стало тяжким трудом. Каждый день мальчики репетировали под руководством мамы до изнеможения. После ужина репетиции продолжались с Джозефом. Отец требовал абсолютного совершенства. Он редко хвалил сыновей, постоянно ругал их и часто раздавал оплеухи.

…Для нас все отцы были холодными и подлыми, матери — мягкими, любящими. Когда нам удавалось побывать в гостях у друзей, мы вскакивали, как по команде, убегая домой, как только хозяин дома появлялся на пороге. Каждый раз Майкл нервно взглядывал на меня и лепетал: «Нам пора!»

Людям мы казались, наверное, какими-то дикарями. Это продолжалось долго, пока мы не стали чувствовать себя нормально в обществе других отцов. Я хорошо помню, как Майкл был совершенно ошарашен, когда однажды увидел мужчину, приласкавшего своего ребенка.

Всю дорогу домой он не мог успокоиться.

— Ты видела? Видела, как он обнял и поцеловал своего ребенка?

— Да, смешно, правда?

Вот в такой атмосфере и созрело глубокое чувство необыкновенной любви между мной и моими братьями и сестрами. Без сомнения, Джозеф, наш общий враг, сплотил нас.

…И, как это ни странно, никому не хватало мужества и смелости дать отпор диким выходкам отца, кроме Майкла. Мама отмечала, что Майкл был не таким, как все, еще с рождения. Он рано начал ходить и говорить и был удивительно подвижным.

Мать никогда не хвасталась своими детьми, но для Майкла она делала исключение: «Я не буду утверждать, что он вундеркинд, но есть в нем что-то особенное».

Майкл был сплошной комок энергии с лучистым взглядом и озорной улыбкой. Хотя он никогда не пытался командовать другими, это был прирожденный заводила. Каждое утро перед школой у нашего дома собирались соседские дети и ждали, когда Майкл объявит игру, в которую все будут играть сегодня. Все вертелось вокруг Майкла, и в своем маленьком собственном мире он был уже в то время знаменитостью.

Уже тогда у Майкла было ясное представление о том, что такое шоу и презентация. Когда мы фотографировались, он, шестилетний карапуз, командовал своим тоненьким голоском: «O'кей, Джеки, ты станешь туда, а Жермен станет рядом с тобой». Ни одна деталь не ускользала от его внимания. Мать всегда поручала ему выбирать костюмы для сцены. Пурпурного цвета костюм или черные брюки с белыми рубашками? Самый младший из пяти выбирал — «этот», и всегда оказывался прав.

Темпераментно и с чувством собственного достоинства Майкл, единственный из всех нас, защищался от отца. Если Джозеф в ярости замахивался кулаком, мы сжимались в ожидании удара. Майкл был единственным, кто пытался уклониться.

— Попадись мне только!— кричал ему вслед Джозеф, но Майкл был настолько быстр и ловок, что успевал удрать, иной раз, даже запустив в Джозефа ботинком.

Майкл мог поспорить, и последнее слово всегда оставалось за ним, даже если это грозило ему побоями. Дрожа от страха, мы спрашивали друг друга: «Почему он не замолчит, пока на него по-настоящему не обозлились?» Но в душе мы восхищались его бесстрашием.

…Майкл рано созрел среди такой атмосферы в своем поведении. Когда мои братья играли, например «Skinny legs and all» («Ножки Скинни и все такое прочее») на слова Джо, Майкл бежал к публике, залезал под столы, за которыми сидели дамы, и поднимал им юбки. На следующий день, убедившись, что мама нас не слышит, он шокировал меня тем, что взахлеб рассказывал об увиденном.

Публика была в восторге и бросала мальчикам деньги. Они прятали их, но потом должны были отдавать Джозефу. Из выручки Джозеф раздавал на карманные расходы. Джеки, Тито, Жермен и Мар-лон быстро тратили свои деньги или прятали их. Майкл инвестировал свою часть в сладости, которые продавал соседским детям. Мама часто замечала, что он даже в детских играх и поступках проявлял себя, как взрослый. Своим «магазином сладостей» он доставлял радость другим детям и одновременно зарабатывал деньги.

… Самой яркой фигурой тогдашнего шоу-бизнеса считался Джеймс Браун. Он был кумиром Майкла, а его виртуозные прыжки, акробатический шпагат, эффектные телодвижения и, конечно же, голос были почти легендой. Джеймс никогда не выступал в окрестностях Чикаго, не навестив нас. Я вспоминаю его хриплый, резкий голос, его броскую одежду и его роскошные украшения. Джеймс подолгу сидел в нашей гостиной, предостерегая моих братьев от опасностей музыкального бизнеса.Братья буквально смотрели в рот своему кумиру.

…Из-за потрясающей сольной карьеры Майкла предан забвению феномен «Пяти Джексонов». Журнал «Лайф» писал о них как о «черном чуде», а «Лук» дал заголовок: «Самый горячий ансамбль музыкального мира ложится спать в 10 вечера». Это была правда.

Некоторые песни были написаны для подростковой аудитории, а так как Майкл был почти ребенком, критики называли их музыку «детскими песнями». Если бы Майкл был постарше, если бы у него был более низкий голос, его признали бы лучшим исполнителем того времени, а «Пять Джексонов» были бы поставлены в один ряд с самыми популярными ансамблями.

Через несколько недель после «Вернись» мои братья стали поистине идолами негритянской молодежи. Некоторые музыкальные журналы жили практически за их счет. Они обращались к поклонникам «черной» музыки, и месяц за месяцем, страница за страницей освещали жизнь мальчиков: их симпатии и антипатии, их цветные фотографии, их гороскопы и страницы советов для читательниц под девизом: «Что ты сделаешь, если встретишься с одним из пяти Джексонов?» Как и у битлов, каждый из Джексонов имел свой имидж: Джеки — спортивный внешний вид, Тито — серьезный, спокойный и виртуозный музыкант, Жермен был сексуальным символом группы, Марлон - миленький младший братик, а Майкл играл вундеркинда. Мешками с письмами поклонников, школьными фотографиями и игрушечными зверюшками заполнялось бюро «Мотауна». Началась настоящая «джексономания».

… Как и Джеки, Тито и Майкл, я была, конечно, очень робкой. Когда их осветили яркие огни рампы, я еще больше замкнулась в себе, потому что не хотела быть в привилегированном положении как сестра «Пяти Джексонов».

Некоторое время я даже скрывала, что имею отношение к знаменитой семье Джексонов, что было вовсе не так просто, так как Майкл, Марлон и я ходили в одну и ту же школу. Вспоминаю, как взволнованно хихикали девочки, встречаясь в коридоре с одним из моих братьев.

— О, ты видела Марлона?

— Он та-а-а-кой милый!

— Ах, если бы Майкл обратил на меня внимание!

Я включалась в игру и тоже притворялась восхищенной. Но если кто-то выпытывал у меня подозрительно: «Джексоны — твои братья или нет?»— я отвечала: «Нет, я их совсем не знаю». Но девчонки все-таки разузнали, что я на самом деле сестра «Пяти Джексонов» и ужасно рассердились на меня. Однажды они даже отлупили меня после школы. Со временем стало просто невозможно продолжать учебу, и нас перевели в частную школу.

Если ты приходишься родственницей звезде, — а в моем случае их было сразу пять,— очень трудно представить себе, сколь велика их слава. Для меня Джеки, Тито, Жермен, Марлон и Майкл были совершенно нормальные мальчики. Дома мы пели и играли все вместе, подшучивали друг над другом. Даже когда я восхищалась ими, были моменты, когда я принимала их за идиотов, наверное, я была единственной девушкой Америки, считавшей так. … Вскоре вся семья могла покидать дом лишь в сопровождении телохранителей. Это были крепкие парни. Самостоятельные выходы были запрещены, и о личной жизни не могло быть и речи, что сводило нас с Майклом с ума.

— Они всегда знают, что мы делаем, Тойя,— жаловался он,— и слышат все, что мы говорим. Я знаю, они всегда вокруг нас. Было бы хорошо, если бы они хотя бы на несколько метров шли позади нас.

Это звучит, пожалуй, как ирония, но строгое воспитание братьев помогло им приспособиться к одиночеству во время турне. Каждый день был похож на предыдущий. Их провожали в гостиничный номер прямо с самолета, потом репетиции — и снова в гостиницу. Вечером — концерт и снова гостиница. Жаль, что братьям пришлось поездить по свету, так и не повидав его. В свободные дни братья отсиживались в своих комнатах: выйти было непросто. Я думаю, у большинства взрослых поехала бы крыша, если бы они себе представили, каково сидеть взаперти пяти подвижным подросткам. Иногда были «подушечные бои», телефонные разговоры с домом, шалости и проказы, которые придумывались на ходу, чтоб не умереть со скуки (самая любимая шалость заключалась в приставленном к полуоткрытой двери ведре с водой так, чтобы ничего не подозревающая жертва, споткнувшись, промокла с головы до ног).

От беспросветной скуки Майкл набирал раз за разом номер бюро обслуживания, хотя знал наверняка, что его заказы не примут к сведению на кухне. «Я хотел бы капустный рулет, немного кукурузного хлеба... и порцию черных бобов», - говорил он, будто бы изучая меню. - Пришлите еду немедленно в номер». И, хихикая, бросал трубку. Если официант не появлялся, он снова звонил.

— Я все еще жду мой заказ!

Большинство популярных певцов не имеют проблем, если им надо встретиться в своем номере с женщиной. И Джеки, и Тито, и Жермен с Марлоном, и Майкл могли бы иметь богатый выбор девиц, готовых на все. Но никому не удалось бы преодолеть все заслоны, которыми оградили моих братьев Джозеф и "Мотаун". Никто не смел приблизиться к ним близко, не столкнувшись с телохранителем. Чтобы отделаться от особо изощренных фанатов, они изобрели клички и «условный стук Джексонов».

В дополнение к телохранителям, которые располагались постами в гостинице, Джозеф лично контролировал каждую комнату, чтобы убедиться в том, что мальчики одни. Но была у него и другая, очень странная привычка: ночью, когда братья спали, он приводил девочек, чтобы они взглянули на своих кумиров. (Я лучше не буду высказывать никаких предположений на этот счет).

Менеджеры, узнав об этом, наверняка закатили бы истерику, потому что проделки отца разрушили бы безупречный имидж мальчиков, принесший им такую популярность. Факт остается фактом: у фирмы не было проблем в этом отношении. Хотя наши родители не вели с нами разговоров о сексе, им удалось прочно вбить в наше сознание: не встречаться ни с кем, если нет серьезных намерений вступить в брак. Потому неудивительно, что мои братья почти не знакомились с девушками до двадцати лет. Джеки познакомился с девушкой в восемнадцать лет, но он мог видеться с ней только в нашей гостиной и не более часа. В восемь вечера Джозеф грубо выпроваживал девушку домой. Отцу были не по душе потенциальные невесты моих братьев. Одну он отклонил, потому что она не была черной, а о другой он высказал предположение, что ей нужны только деньги его сына.

Подозрительность Джозефа не имела границ. Он, как, впрочем, и мать, не доверяли всем, не входящим в состав семьи. В определенном смысле у них были основания для этого, так как многие молодые исполнителя поплатились из-за излишней доверчивости. Я знала одного менеджера молодежной группы, пользовавшейся успехом, который приобщил своих подопечных к наркотикам, потому что так легче было манипулировать ими. Другим молодым звездам не давали должного воспитания и образования, и они отставали в развитии от своих ровесников. Один менеджер молодежной группы, мы пригласили их на ужин, позвонил нам заранее и попросил сервировать стол так, чтобы блюда были в виде бутербродов и гамбургеров, которые можно брать руками, чтобы избежать неловких моментов для его воспитанников. Вероятно, они не умели пользоваться вилкой и ножом. Мне страшно при одной мысли о том, что будет с этими детьми, когда их карьера закончится. Когда я вижу нечто подобное, я радуюсь положительным сторонам воспитания моих родителей и поддержке "Мотауна" в те годы. Джексоны получили лучшее образование в отличие от многих менее удачливых детей в шоу-бизнесе. Учительница Роза Фаин сопровождала их в турне, на телевизионные пробы и съемки и во всех путешествиях. Позже, в 70-е годы, когда Рэнди, Дженнет и я примкнули к группе, она давала нам индивидуальные занятия, так как мы все ходили в разные классы. Каждое утро после завтрака мы шли к ней в гостиничный номер. Как типичная еврейская мать, она сперва спрашивала, позавтракали мы или нет.Мои братья, чаще всего это были Жермен или Рэнди, получали возможность увильнуть от школьных занятий. «Миссис Фаин,— говорилось в таком случае,— я еще не завтракал. Можно заказать что-нибудь в номер?».

«Конечно, дитя мое», - отвечала она обычно, в то время как мы от изумления таращили глаза. Миссис Фаин никогда не смогла бы усадить ребенка с пустым желудком за учебники. Когда мы сидели за уроками, она ходила вокруг стола, заглядывала нам через плечо, советовала и терпеливо отвечала на любые вопросы.

Она стала для всех нас второй матерью, и Майкл до сих пор беспокоится о том, чтобы в День матери кто-то из семьи посылал цветы миссис Фаин.

Только за один год «Пять Джексонов» выпустили четыре пластинки, одна из которых была продана в количестве более чем миллион экземпляров. Мальчики выступали в десятках телевизионных шоу и стали самыми знаменитыми «черными звездами» десятилетия. Успех превзошел все ожидания и не было видно конца везению. Вскоре после того, как пятый диск «Мамино ожерелье» в 1971 году занял второе место в хит-параде, наша семья переехала в аристократический квартал Лос-Анджелеса Беверли Хиллз. Фрэнк Синатра жил за углом, и кумир Майкла, Фред Эстер, которому он посвятил в дальнейшем «Прогулку под луной», был нашим соседом.

Однажды мы узнали, что легендарный танцовщик хочет познакомиться с Майклом. Майкл потерял дар речи от счастья. «Я увидел, что ты здесь поблизости бегаешь»,— сказал мистер Эстер. Майкл был на седьмом небе. Прошло некоторое время, пока мы привыкли к тому, что наши соседи — звезды. Вскоре нам это казалось абсолютно нормальным. Я чувствовала себя, как на приеме у королевы, когда была представлена Дайане Росс. Еще ребенком я видела ее по телевидению, и Дайана Росс была для меня олицетворением светской дамы. В первое посещение знаменитой певицы я с трудом смогла оценить ее красоту, но была удивлена, какая же она все-таки маленькая. Когда Майкл впервые встретился со Смоки Робинсон, он днями говорил о руках Смоки: «Они такие мягкие, что просто не верится, Тойя».

Мы полагали, что у всех мужчин такие же мозолистые руки, как у нашего отца. Странно, как прочно запечатляются в памяти такие незначительные детали. Мы любили дом в Беверли Хиллз, где был и бассейн, я большой репетиционный зал. Но в усадьбе водились гремучие змеи. Однажды змея подползла к Майклу, когда он стоял на краю бассейна. К счастью, один из гостей Майкла, не потерявший присутствия духа, столкнул его в воду как раз в тот момент, когда змея изготовилась к нападению. Наверное, это спасло ему жизнь.

- Хватит. Надо переезжать. Я больше не могу.

…Турне летом 1971 года занесло Джексонов более чем в сорок городов Соединенных Штатов. Итогом стала первая сольная пластинка четырнадцатилетнего Майкла «Возьми это там». Она разошлась тиражом в миллион экземпляров. Не будет ложью утверждение, что Майкл затмил своих братьев. Его ангельское лицо украшало обложки всех известных журналов, как когда-то «Роллинг Стоунз». В большинстве случаев такой отрыв от группы вызвал бы ревность и соперничество, но только не у Джексонов. Тито, Жермен и особенно Джеки поняли, почему Майкл снискал так много внимания. Джеки, который сам был замечательным певцом, всегда очень спокойно заявлял, что Майкл уже в пятилетнем возрасте должен был быть солистом группы. Тито, самый серьезный музыкант из пяти и единственный, кто в дальнейшем изучал музыку, был уверен в себе. Так же чувствовал себя и Жермен, у него была солирующая партия, и он пел на сцене дуэтом с Майклом.

Немного поблек во всей этой истории Марлон. Во время коротких перерывов между концертами он проказничал и хвастался: как и всякий нормальный ребёнок, он хотел быть в центре внимания.

Для него было большой проблемой постоянное сравнение с Майклом. Вероятно, это случалось потому, что они были почти одногодки и даже очень похожи друг на друга. Я думаю, что конкуренция младшего брата была неизбежной, но мама всегда бранила его за это. Джеки, самый чувствительный из всех нас, спрашивал ее: «Почему ты все время ругаешь Марлона?»

«Потому что он не должен быть таким тщеславным, он должен отучиться от этого, пока не повзрослел»,— отвечала мама.

Создавалось впечатление, что Марлона она муштровала строже, чем других. А его танцевальные па на сцене она вообще считала кривлянием. Я не могла понять, почему элегантные, точные, безукоризненные движения постоянно подвергались критике. Один журналист заметил, что Марлон лучше всех смотрится на сцене и «сверкает, как грань отточенного алмаза» — это очень обрадовало всех нас.

Мать и дальше пыталась подавлять ревность к Майклу, обращаясь с ним, как с совершенно нормальным ребенком. Мы все следовали ее примеру.

В семье Джексонов самая яркая звезда страны была непоседливым мальчишкой, порой действующим на нервы. Вероятно, в этом смысле он был еще хуже, чем другие. Так как мы много времени проводили дома, я, мои братья и сестры часто играли в шашки или шахматы. По крайней мере, пытались играть. Вдруг в середине игры в комнату влетал Майкл, хватал дамку или бросал что-нибудь на шахматную доску, так, что все фигуры разлетались в разные стороны. Или, бывало, вырывал у кого-нибудь из рук плитку шоколада и с хохотом убегал.

Майкл — его полное имя мы произносили только тогда, когда он действовал нам на нервы или, например, насмехался над округлыми формами Дженнет или над моими пухлыми щеками.

Он дразнил меня «Мурлом», но это было не так ужасно по сравнению с тем, что приходилось слышать другим.

- Прыщатик! - окликал он Жермена.

- Майкл, оставь это!

- Прыщатик, прыщатик! - кричал Майкл и убегал от брата.— Посмотри на себя в зеркало! Мама в таких случаях ругалась:

— Майкл, перестань дразнить Жермена! Может, и у тебя появятся прыщи, потому что ты так подло обращаешься с братом. Будешь гримасничать, навсегда останешься с таким лицом.

Майкл делал вид, что слушает внимательно, но я видела насмешливые огоньки в его глазах. С наигранной серьезностью он говорил: «О'кей, мне очень жаль... прыщатик!» и чуть не катался по полу от смеха.

Майкл был очень общителен и охотно флиртовал, вероятно, потому, что он всегда общался со старшими по возрасту музыкантами. Если мы проходили мимо красивой девушки, он часто говорил:

«Посмотри, какие сиськи!» Или же заглядывал женщинам под юбку и спрашивал, хихикая: « Угадай, какого цвета у нее трусы?»

— Ну, Майкл!— он не мог меня шокировать, потому что я уже привыкла ко всем его выходкам.

Если вам трудно соотнести эти истории с тем, что вы знаете о взрослом Майкле Джексоне, могу успокоить вас: и мне так же трудно это сделать.

Иногда у меня такое чувство, будто, говоря о Майкле, я говорю о двух разных людях.

…В то время, когда мои братья встречались с девушками, у меня не было интереса к противоположному полу. Причина в том, что я и Майкл были послушными иеговистами. К этому времени большинство наших братьев и сестер потянулись к религии. Пять раз в неделю мы с мамой изучали Библию и ходили в молитвенный дом. Рэнди каждый раз хотела пойти вместе со всеми, но никогда не успевала вовремя переодеться. Каждое утро Майкл и я стучались во многие двери Лос-Анджелеса и распространяли слово Иеговы. Когда Майкл стал известным, он должен был переодеваться.

— Доброе утро,— ангельским голоском говорил брат, когда открывалась дверь.— Мы хотели бы поговорить с вами о том, что может сделать человек, чтобы справиться с проблемами, которые нас окружают. У вас есть немного времени для меня?Реакция была разной, но каждый раз, если в дверях стоял подросток, он показывал на моего брата и выпаливал: «Это Майкл Джексон!»

— Дорогой, не говори глупостей!— уговаривали его мать или отец.

— Нет, это точно,— настаивал ребенок, не отрывая глаз от Майкла, который готов был провалиться сквозь землю.

Правда, за нами в таких случаях обычно следовала машина с охранниками. Майкл производил на детей такое же впечатление, как крысолов на мышь, и меня всегда поражало, как быстро они узнавали его переодетым, в то время как родители ошибались.

Мы не боялись входить в чужие квартиры, хотя и понимали, что занимаемся рискованным делом: а вдруг кто-то узнает Майкла, возможно, схватит его или похитит, требуя выкуп? Однажды, когда Майкл пошел выполнять миссионерскую службу без меня, он попал в переделку. Вдруг из-за угла на него набросился огромный пес. Брошюры о служении Господу полетели в разные стороны, а мой брат, не чуя под собой ног, вылетел на улицу. Рычащий монстр схватил его за ногу. Майклу удалось удрать от пса:помогла многолетняя привычка спасаться от Джозефа.

Следуя учению Иеговы, я строго придерживалась заповедей. Одна из них запрещала слушать песни, текст которых содержит намеки на секс. Поэтому я не слушала почти никакой поп-музыки, даже пластинок с записями моих братьев. Мы ведь могли дружить только с братьями по вере. В частной школе, где мы учились с Майклом, Рэнди и Марлоном, мы почти не знали однокашников, в то время как дети ярких звезд были нашими одноклассниками, например, дети знаменитого киноактера Марлона Брандо.Мы подружились с одной девочкой, которая тоже была иеговисткой. Дарлис была моей первой и единственной подругой вне семьи, и мне было очень интересно проводить с ней время. Она была одной из немногих девочек, которые не млели в присутствии Майкла. Она обращалась с ним так же, как с остальными детьми, что очень нравилось Майклу.

Каждый день после обеда мы втроем читали Библию и вместе ходили на проповеди. На одном из собраний Дарлис спросила одного из так называемых старост:

— Почему я спасусь во время страшного суда, а мои родители — нет? Даже если они не знают учения Иеговы, они добрые, хорошие, любимые мной люди.

Ответ старосты был типичным. Он процитировал строки, которые подтверждали его точку зрения, но в принципе он не смог ответить на вопрос Дарлис. Поэтому она написала письмо, в котором изложила свои мысли, чувства и сомнения. Это рассердило других старост.

Однажды меня задержал муж Ребби, Натаниэль, который тоже был старостой.

— Ла Тойя, — сказал он,— ты не должна больше никогда разговаривать с Дарлис. Никогда.

— Но почему же?— Она отлучена от веры, а такие люди для нас больше не существуют. Их надо избегать.

— Но она же моя лучшая подруга,— запротестовала я.

Но ничего не оставалось, как справиться со своими чувствами. Больше никогда ни я, ни Майкл не видели Дарлис. Нам очень не хватало ее, и мы впервые начали подвергать сомнению некоторые заповеди, которые всегда считали непререкаемыми истинами.Старосты должны были также порицать тех, кто одевался и вел себя, по их мнению вызывающе. Майкл, кумир миллионов, постоянно терпел упреки то за длину своих волос, то за ширину брюк. Мой брат любил яркие цвета, особенно красный.

— Ты носишь одежду слишком ярких тонов, чем возбуждаешь излишнее внимание к своей персоне. Тебе больше к лицу черное или коричневое.

Были даже такие «братья по вере», которые не хотели именно из-за этого иметь с нами ничего общего.

… Когда я была подростком, мои набухающие грудные железы были так противны мне, что я бегала только с прижатыми к груди руками, пытаясь скрыть неизбежное.И Майкл, помнится, сильно страдал в этом возрасте. Вдруг как-то сразу он вырос, чуть ли не на двадцать сантиметров и из милого мальчика превратился в нескладного, неуклюжего подростка.

Пришло время Майклу расплачиваться за свои беспощадные насмешки над другими. Хуже всех насмехался над ним отец:

— Посмотри на свой длинный нос,— издевался он над Майклом.— Понятия не имею, откуда он у тебя, этот клюв.

Братья тоже не могли отказать себе в искушении отомстить Майклу, но ни одна из их шуток не была такой злой и подлой, как шутки Джозефа. Майкл очень страдал от этого.Да еще и мамино пророчество сбылось: у Майкла появилось множество прыщей.Это мучительно, думаю, для любого подростка, но если ты звезда и твое лицо не сходит с обложек журналов, этикеток, маек, результат гораздо более плачевный. Мой брат был просто раздавлен, уничтожен.

Сюзанна де Пасс и ее кузен Тони Штофф, которые тоже работали у "Мотауна", таскали его то к одному дорогостоящему врачу, то к другому, но каждый новый визит только усугублял страдания Майкла. В следующие два с половиной года он терпел бесконечные и бесполезные курсы лечения.

Характер брата заметно изменился. Раньше он был очень общительным и мог легко сходиться с людьми, а теперь замкнулся в себе. Он не заговаривал с посторонними, а если этого нельзя было избежать, смущался и отводил глаза. Будучи в этом возрасте, когда можно встречаться с девушками, он сидел дома. Сердце мое разрывалось на части.

— Майкл, не убивайся так. Все пройдет.

— Да не могу я этого вынести, Ла Тойя. Он был в полном отчаянии.

— Надо же что-то делать с этим!

И хотя прыщи к шестнадцати годам исчезли, Майкл так и не смог полностью избавиться от психических последствий этого наваждения. Одно из них — излишняя стеснительность, иной раз даже переходящая в робость.

В 1972 году Майкл семь раз достиг вершин лучшей «двадцатки» музыкального сезона: четыре раза как участник «Пяти Джексонов» и трижды как солист. Темпераментное исполнение хита Бобби Дайса «Роккин Робин» и прочувствованной баллады «Бен», в которой он воспевал крысу, принесли ему успех. Многие считали тему «Бен» странной, но Майклу это не мешало. Ему не было противно ни одно живое существо, даже грызуны. Раньше он даже выходил со своими белыми мышами к обеденному столу, а я закрывала на ночь полотенцем дверную щель, чтобы мышь не залезла ко мне в постель.

… Когда мы однажды поехали выступать в Лас-Вегас, один из наших охранников доложил, что Майклу угрожают убийством. Нам и до этого часто угрожали, мы по-настоящему испугались. Преступник даже назвал точное время. Охрана очень серьезно отнеслась к делу. Оценив фактор риска, решили все-таки дать шоу. Наш контракт вынуждал нас к тому, и владельцы гостиниц не интересовались проблемами исполнителей, даже если речь шла об угрозе убийства. Нам ничего не оставалось, как нанять лучших охранников и молиться, чтобы ничего не случилось. И хотя вокруг роились охранники, мы очень беспокоились о Майкле. В тот вечер, когда Майкл уже стоял на сцене, Ребби вдруг заявила мне:

— Я не выйду на сцену. Разве ты не понимаешь, что меня тоже могут убить?

Я редко выходила из себя, но на этот раз у меня сдали нервы:

— Ребби, как ты можешь быть такой эгоисткой? Майклу придется быть на сцене более двух часов, тебе же надо продержаться не более четырех минут — и ты дрожишь от страха!

— Но если они выстрелят именно тогда, когда я буду на сцене?— спросила Ребби с паническим ужасом в голосе.

Бедняга, она так и не смогла ко всему этому привыкнуть, хотя для нас угрозы со временем стали обычными.

…Наверное, Майкл потому до сих пор любит все фантастическое и сказочное, что пожертвовал своим детством ради карьеры. Его любимые фильмы — «Питер Пэн» Уолта Диснея, «Страна чудес». Он очень радовался тому, что ему доверили роль огородного пугала в «Стране чудес». Фильм был снят при участии только чернокожих актеров и основывался на сценической версии, которая имела большой успех на Бродвее. Ирония судьбы заключалась в том, что именно "Мотауну" принадлежало авторское право на фильм.

Дайана Росс должна была исполнять роль Дороти. Брат был вне конкуренции среди многих претендентов на роль робкого, философски настроенного пугала. Майкл был захвачен этой работой. Мы с ним уже много раз видели спектакль, который нам очень понравился. Песня «Дом», волнующий гимн дому и семье, имела для нас особое значение. Летом 1977 года мы с Майклом полетели в Нью-Йорк на съемки. Мама провожала. Уже оба совершеннолетние, мы впервые уезжали из дома одни. Мы немного боялись, особенно из-за ужасных историй, которые рассказывали о Нью-Йорке, — уголовщина, грязь, злые люди, — но мы, в конце концов, любили приключения.Если я не провожала Майкла на съемочную площадку, я встречалась с нашей подругой Стефани Миллз, которая в бродвейской постановке спектакля играла Дороти. Она была, само собой разумеется, рассержена, что ее роль получила Дайана Росс. Иногда я ходила с младшим братом Дайаны, Чико, в кино. За всю мою жизнь я была в кино лишь несколько раз, да и то, такие выходы были настолько редки, что я даже запомнила название фильма: «Золотой Палец». В роли Джеймса Бонда был Шон Коннери. Чико, по-видимому, влюбился в меня, и Дайана надеялась, что мы когда-нибудь поженимся. Мне тоже нравился Чико, но я смотрела на него как на брата. Когда вечером после съемки мы сидели в комнате, Майкл посмеивался надо мной: «Угадай, что сказала сегодня Дайана? Она сказала: «Ла Тойя так подходит Чико. Я была бы так рада, если бы они сблизились, ведь он немного диковат. Ему нужна такая жена, как она». Майкл, хороший актер, подражал голосу и манерам Дайаны так, что я корчилась от смеха.Мама иногда навещала нас. Когда она снова приехала в город, мы наблюдали за съемками. В эпизоде, который как раз тогда снимали, огородное пугало заворачивают в белую скатерть на фабрике злой феи, и циркулярная пила распиливает его на куски. Как только ее включили, мама в ужасе закричала: «Развяжите немедленно моего сына! Я не позволю проделывать с ним такое!» Впервые Майкл тщетно пытался успокоить ее.

— Мама,— сказал он, смеясь.— Это же только кино. Все, что здесь делается, совершенно безопасно.

Но мать стояла на своем:

— Майкл, а если эта штука соскользнет? Может произойти несчастье. Пожалуйста, оставь это.

— Мама, пила рубит куклу, манекен, а не меня.

— Это все равно. С тобой тоже может случиться что-то нехорошее.

Эпизод пришлось снимать в ее отсутствие. Несмотря на все наши заверения, страх не оставлял ее. Подозрения усилились после того, как однажды Майкл получил серьезные ожоги на телевизионных съемках. Мама утвердилась во мнении, что трюковые съемки опасны для жизни.

Один из наших новых друзей, Дик Грегори, который по-отечески заботился о Майкле, рекомендовал употреблять витамины. Каждое утро Майкл сразу проглатывал все свои 50 таблеток и смеялся надо мной, принимающей их по одной, постепенно, в течение часа.Здесь, в Нью-Йорке, мы не страдали от одиночества: с нами всегда были слуги и охранники. Мы с Майклом чаще, чем в Лос-Анджелесе, уходили из дому. Дискотека "Студия 54" была к тому времени "излюбленным местом встречи разных знаменитостей, и мы познакомились там с такими завсегдатаями, как Хэлстон, Энди Уорхолл, Боб Мэкки, Трумэн Кэпот, Бианка Эггер и Лайза Минелли.

В это время мы стали многое понимать. Несмотря за некоторый опыт в шоу-бизнесе, мы с Майклом были ужасно наивными во всем, что касалось наркотиков. Когда мы возвращались однажды вечером с Лайзой Минелли, одной из самых милых и естественных женщин, которых мне приходилось знать, Майкл сказал:

— Эти ньюйоркцы, кажется, никогда не устают. Я просто не перестаю удивляться.

— Точно.

— Представляешь себе завтрак в пять утра?

И хотя мы тоже не всегда вели добропорядочно-мещанский образ жизни, это казалось нам все-таки довольно странным.

— И они так радостно хохочут!

— Я думаю, что это просто нью-йоркский стиль жизни, Майкл.

Мы не имели ни малейшего понятия о подлинной причине того, что нас так удивило, когда мы пришли в "Студию 54". Стив Рабелл, один из ее владельцев, проводил нас в комнату, где люди нюхали какие-то маленькие пестрые флакончики. Я подумала, что речь идет о новейших модных аксессуарах, поскольку их носили на шее, но мне даже не пришло в голову, что это флакончики с кокаином.

— Хочешь?— шепнул мне кто-то на ухо.

— Нет, спасибо.

— А ты?

— Тоже нет, спасибо,— ответил Майкл. В это трудно поверить, но мы не знали, что такое кокаин, как он выглядит, как его употребляют.

Дома мы не могли обсуждать свои личные проблемы, поскольку никогда не знали, подслушивают ли нас отец или телохранитель. Поэтому мы с Майклом развивали наши телепатические способности. Условный взгляд значил для нас больше, чем тысяча слов, и мы всегда знали, что думает каждый из нас. В Нью-Йорке мы с Майклом любили подшучивать друг над другом. Однажды я пошла с Диком Грегори на прием, в то время как Майкл остался дома, чтобы посидеть у телевизора. Он был в восторге от телесериала «Зловещие огни», в тот день шла серия о человеке, которого перестали узнавать. Все его знакомые обращаются с ним, как с чужим, он сам начинает сомневаться, существует ли он на самом деле. Почему-то именно на Майкла с его богатой фантазией это произвело особое впечатление. Когда я открыла дверь, он, оторвавшись на минуту от экрана, обратился ко мне со странным вопросом: кто он и существует ли он в реальности?

Не знаю почему, но я решила подыграть брату и сделала вид, будто не узнаю его:

— Кто вы такой? Что вам надо в моей квартире? Майкл в ужасе вскочил.

— Что ты хочешь этим сказать? Я же Майк.

— Кто, простите?

— Я Майк!

— Кто?— переспросила я.

— Ла Тойя, оставь это, прошу тебя,— взмолился он. Я расхохоталась.

— Я хотела посмеяться над тобой, идиот,— сказала я и удивилась, почему он так испугался.

— Ты не понимаешь?— простонал он.— Я же смотрел «Зловещие огни», где одного типа все перестали узнавать. И тут я подумал: а вдруг такое случится со мной! Ты меня ужасно испугала.

В октябре 1978 года вся наша семья отправилась на премьеру фильма с участием Майкла. Было интересно видеть его на экране, и все дружно хвалили Майкла, исполнителя роли пугала. Но фильм был прохладно встречен критиками и оказался посредственным. Майкл очень переживал, он считал фильм очень удачным. Кинопродюсеры рассматривали его как пробу «черных» фильмов, которые должны были иметь кассовый успех. Прохладные отклики на фильм разочаровали Майкла, а реакция его была типичной. Он пожал плечами и сказал: «Ну ладно. Мы снимем другой фильм, лучше этого». Майкл был тогда занят своим сольным альбомом, над которым работал уже четыре года - «На стене». Одновременно он работал с Рэнди, Марлоном, Тито и Джеки. Сейчас они сами писали и исполняли свои песни. Это была настоящая свобода творчества, за которую боролся Джозеф и которая доказала, что уход от "Мотауна" был правильным шагом. Мальчики выпустили целый ряд пластинок у «Эпик», которые по своей популярности превзошли все записанное ранее. Джексономания повторилась через десять лет тиражом в 90 миллионов пластинок.

… Люди трактовали скромную, сдержанную манеру поведения Майкла как отсутствие самоуверенности — и очень ошибались. Он был очень уверенным в себе человеком. Если Майкл что-то задумал, это означает, что он заключил сам с собой надежный контракт. Майкл обладает невероятным умением собраться, сконцентрировать все силы на деле, будь то турне, пластинка или видеоклип.

Поклонники знают, что Квинси называл Майкла «Вонючка», что объяснялось его потогонной танцевальной музыкой.

— Слушай, это воняет!— воскликнул Квинси после одного из труднейших дней работы в студии, причем это прозвучало в его устах как комплимент исполнителю. Но дома этот комплимент означал нечто другое. По непонятным причинам в двадцать лет Майкл решил, что дезодоранты вредны для здоровья, а ежедневный душ — излишество. Он подолгу носил одни и те же джинсы и носки, что очень смущало его братьев. Они обращались ко мне: «Ла Тойя, ты ближе всех к Майклу. Поговори с ним. Ты же сама должна целыми днями стоять рядом с ним в студии...»

Когда мать однажды заметила дыры в его туфлях, она купила ему новые, но он не захотел носить их. Я умоляла брата выбросить старые, даже рискнула попросить поменять носки, но безуспешно.

— Ла Тойя, это так несущественно,— ответил он.— Почему всех беспокоят какие-то тряпки? Все дело только в музыке. Как она звучит, как я играю. Почему для кого-то так важны новые туфли, если у многих нет вообще никаких.

— О боже, Майк! Но ты ведь ужасно выглядишь.

— Эти туфли еще в полном порядке,— упрямился он.— Я буду их носить!

И он сдержал слово.

Каждый раз, когда он работал над новой пластинкой, все повторялось. Уровень исполнения был бесспорным, но все остальное... Отправляясь на гастроли, братья однажды высказали Майклу все: нельзя появляться в таком запущенном виде на глаза публике.

— О'кей,— сказал он.— С этим я справлюсь. Вскоре после этого брат стал щеголять в костюме полувоенного образца с отутюженной складкой на брюках.

Но дома он все равно облачался в старый свитер и потертые джинсы. Неряшливость Майкла распространялась и на его комнату, для уборки которой пришлось нанять горничную. Иногда я не могла удержаться, пробиралась к нему в комнату, чтобы собрать бумаги, разбросанные на кровати, на полу - всюду. Иногда он заставал меня за этим занятием.

— Оставь это, не трогай!— кричал Майкл.

— Но, Майкл, посмотри, какой беспорядок. Здесь же некуда ногу поставить. Как ты что-нибудь можешь найти в таком хаосе?

— Я сам разберусь с этим,— настаивал он.— Оставь все, как есть.

Не только бумаги и книги Майкла валялись, где и как попало. Он по натуре сентиментален и собирал все семейные фотографии, талисманы, мои школьные табели, туфельки и одежки наших племянников и племянниц, их первые испачканные пеленки. В его коллекции был также удаленный хирургическим путем его собственный носовой полип.

Однажды он торжественно поклялся: «О'кей, завтра я все уберу и целый год буду поддерживать порядок». И в самом деле, он взялся за уборку на следующий день, и все последующие 365 дней комната была в образцовом порядке. А в день «юбилея» она снова напоминала поле битвы. Так как теперь в Хейвене жили только Майкл, Рэнди, Дженнет и я, дом казался довольно тихим. Младшим детям, кажется, досталось более счастливое детство, чем старшим. Предполагаю, что во многих больших семьях родители несколько ослабляют поводья, воспитывая младших. Но даже то, что мы считали относительной свободой, многие люди восприняли бы как явное покушение на свободу личности. Так как Рэнди и Дженнет редко бывали жертвами Джозефа, они не очень-то боялись его, но мы, старшие, по-прежнему сторонились Джозефа, особенно Майкл, который перестал защищаться. Подростком он окончательно понял, что Джозеф его все равно достанет.

Однажды мама, Дженнет и я сидели за кухонным столом и слушали, как Майкл решил пожаловаться на отца.

— Как ты могла за него выйти замуж?— спрашивал он из кладовки, стоя к нам спиной. Мать улыбалась:

— О, я не знаю…

— Все равно, я его терпеть не могу. Что ты нашла в нем?— спрашивал он полушутя.— Понравились его зеленые глаза?

Отец появился на кухне как раз в тот момент, когда прозвучали обрывки фразы: «Противный старик... Терпеть не могу его!..» Я надеялась, что Майкл догадается по нашему смущенному молчанию о стоящем за его спиной Джозефе, но тот ничего не понял.

Наконец, он нашел то, что искал, повернулся, продолжая бормотать ругательства, и носом к носу столкнулся с отцом.

— Так-так, значит, я старый, противный урод?— взревел Джозеф.

"О боже,— с ужасом подумала я,— что же теперь будет с Майклом?"

Мой хитрющий братец сразу нашелся.

— Ла Тойя первая так сказала,— выпалил он и показал на меня.

— Майкл, это неправда!— возмутилась я.

— Правда. Ты говорила об этом в своей комнате.

Джозеф повернулся ко мне.

— Вот как!— выдохнул он.— Вот как вы обо мне думаете!

Отец повторил эту фразу как минимум раз пять или шесть, но, к нашему изумлению, он даже не ударил и не обругал ни Майкла, ни меня. И ситуация благополучно разрядилась. Когда мы стали старше, Джозеф изменил свою тактику в сторону ведения психологической войны. Много раз он будил меня громким стуком в дверь: «Открывай, или я ее выломаю!»— орал он, и я в ужасе вскакивала, чтобы открыть дверь. За ней стоял разъяренный отец. Почему он разбушевался - я не знаю.

…Мы с Майклом стали подавлять в себе всякие эмоции, в том числе положительные. Даже теперь я не позволяю себе быть слишком радостной или печальной. Так как наша семья находилась в центре внимания, нередко возникали напряженные ситуации, когда кто-то говорил: «Ваш отец так хорошо воспитал вас. Вы, наверное, гордитесь таким отцом!» Все считали нас идеальной семьей.

— Если бы они только знали!— перешептывались мы с Майклом после таких разговоров.Джозеф мог быть очаровательным и разговорчивым, если хотел. Перед гостями он разыгрывал превосходный спектакль, еще больше отталкивающий нас от отца. Это было не более чем лицемерие, но я не знала, как нам удавалось выдержать это семейное шоу. Сидя во главе обеденного стола, где мы видели его только в присутствии гостей, Джозеф изображал любящего отца семейства и спрашивал, подзадоривая, меня:

«Ну, Ла Тойя, как дела?»

— Ничего,— бормотала я, не поднимая глаз от тарелки.

— А ты как поживаешь, Майк?

Майк бормотал «О’кей» и бросал на меня полный сострадания взгляд. После обеда мы все вместе собирались в чьей-нибудь комнате.

— Невероятно!— восклицал Майкл.

— Это так отвратительно,— шипела Дженнет.

— Я понимаю,— соглашалась я,— но он наш отец...

Во всех больших семьях кто-то из братьев и сестер сходится между собой ближе, чем остальные. Странно, но каждый из моих братьев, к которому я сильнее привязывалась, женился очень рано: Тито, Жермен, Марлон и Джеки.

Сейчас я и Майкл стали лучшими друзьями. Брат прекрасно владел видеокамерой и оказался хорошим художником, поэтому я часто служила ему фотомоделью и натурщицей.

Я охотно помогала ему, когда он увлекся мультипликацией. У нас были общие интересы и наклонности. Прежде всего, это была ненасытная жажда дознания мира, о котором мы так мало знали. Мы придумали игру: каждый день заучивать пару новых слов, а затем пользоваться ими в разговоре как можно чаще, пока не приводили в бешенство окружающих. Мы очень интересовались историей и находили фильмы на исторические сюжеты. Особенно нравились нам документальные фильмы об истории негритянского движения. Мы показывали эти фильмы в маленьком частном кинотеатре, который купил Майкл. В нем было всего тридцать пять мест. Кроме того, мы были страстными книголюбами. Майкл спрашивал меня: «Ла Тойя, что бы ты стала спасать, если бы вспыхнул пожар?» Я еще не успевала дать ответ, а он смеялся: «Твои меха и бриллианты, наверное. Я же брошусь спасать мои книги!».

Стены в комнате Майкла были от пола до потолка заставлены книжными полками. У него были самые разные книги: философские труды, биографии великих людей... Наверное, он знал обо всех великих художниках, изобретателях, бизнесменах, которые когда-либо жили на земле. Прочитав биографию Генри Форда, брат в изумлении воскликнул:«Как ему пришла в голову такая идея — создать автомобиль?» Майкл пытался доискаться до причин, которые приводят к деградации личности, поднявшейся на вершину успеха.Многие считали Майкла ребячливым, но я хочу возразить. Это верно, что ему удалось сохранить в себе лучик детского обаяния. Он полон любознательности и смотрит на жизнь широко открытыми глазами. Его, например, заинтересовала анатомия, и он купил себе точно такую же пластиковую модель человеческого тела с выдвижными органами, какую мы привыкли видеть в кабинетах биологии. Он внимательно изучал строение человеческого организма у себя в комнате.

— У нас есть голосовые связки, мы можем говорить, а обезьяна — нет. Почему? Ла Тойя, как ты думаешь, можно научить обезьяну разговаривать?

— Не знаю, все возможно.

— О'кей, я докопаюсь до этого.

Однажды он попросил знакомого врача достать ему полную медицинскую библиотеку.

— Но, Майкл,— изумленно возразил врач,— это же научные труды, они издаются специально для врачей.

— Тогда закажите себе за мой счет новые книги, а мне отдайте свои.Но это не шло ни в какое сравнение с подарком другого врача. Однажды Майкл позвал меня к себе:

— Т-с-с, Ла Тойя, иди сюда. Я тебе что-то покажу.

Я ответила, что у меня нет времени, но он настоял на своем.— Пожалуйста, зайди в мою комнату. Я должен тебе что-то показать.

Он провел меня в ванную и закрыл дверь. На столе стояла банка с головным мозгом. Он поднял банку и повернул ее, чтобы я могла получше рассмотреть.

— Вот, полюбуйся-ка!

— О боже, Майкл, откуда это у тебя?

— Т-с-с!

Он высунул голову за дверь, чтобы посмотреть, не подслушивает ли нас кто-нибудь. Я никогда раньше не видела мозг и с любопытством рассматривала плавающую в формальдегиде серую массу.

— Это человеческий мозг? Откуда это у тебя?

— Один врач подарил,— ответил он уклончиво. Наверное, у многих эта картина вызвала бы отвращение, но для Майкла мозг и тело — чудеса природы, в которых не может быть ничего отталкивающего. В 1984 году, после выздоровления от тяжелых ожогов кожных покровов головы, его заинтересовали процессы регенерации человеческого организма. Он даже получил разрешение присутствовать на некоторых операциях в халате и маске. Читая медицинскую литературу, Майкл заинтересовался разными физиологическими аномалиями и мог часами рассуждать о сиамских близнецах, человеке-амфибии. Узнав о его интересе к таким несчастным созданиям, пресса злословила, называя Майкла «болезненным чудаком». Но, как и большинство оценочных суждений о его личности, это было неверным, так как не вскрывало истинных причин столь необычного увлечения. Это не было кощунством. Могу с полной уверенностью утверждать: как и наша мать, будучи очень чувствительным, Майкл не мог выносить человеческих страданий ни в какой форме. Вид голодного африканского ребенка на экране телевизора давал ему повод расплакаться.

— Ты только представь себе жизнь этих людей,— говорил он с печалью в голосе.— Это, должно быть, ужасно, когда все пялят на тебя глаза. Каждому хочется быть не таким, как все, но болит-то всем одинаково.

Мне понятно, почему Майкл так сочувствовал этим людям: быть звездой — это значит превратиться в витрину для других людей, на которую все глазеют. Я сержусь, когда над Майклом посмеиваются из-за его интереса к таким людям: ему жаль их, он не глумится над ними. Люди этого не понимают, и частично в этом повинен сам Майкл, ведущий уединенный, замкнутый образ жизни. Скрываясь от глаз людских, он скрывает и то, какой он замечательный, великодушный человек. Эти качества раскрываются в его общении с животными. Все Джексоны, включая нашего отца, друзья животных, и кроме привычных всем домашних животных, таких как собаки, кошки, хомячки, мыши, в Хейвенхерсте появлялись время от времени львята, лебеди, утки, шимпанзе, ламы и змеи. Первый раз, когда я взглянула на десятиметрового питона, я испугалась, но потом привыкла к змеям, как к домашним животным. Они прекрасные существа, вовсе не такие отвратительные, как думают люди. Змеи завораживают, когда на них смотришь. Захватывающее зрелище! Они не откликаются на зов, не поддаются дрессировке. Но если знаешь змею, наблюдаешь за ее привычками, можно понять, нравишься ты ей или нет! Если нет, лучше соблюдать дистанцию. Я знаю, что если змея охватывает тебя, надо стоять спокойно: сопротивление вызывает у рептилий ответную реакцию — они инстинктивно сжимаются.

А как нежны и послушны ламы! Лола (она умерла) и Луис всегда лизали наши лица. Вначале мне и братьям не разрешали держать шимпанзе. Мама считала, что они очень неряшливы и слишком «человекоподобны». Что она под этим подразумевала — не пойму. Майкл, которому очень нравились шимпанзе, пытался ее переубедить и брал их иногда напрокат, чтобы доказать, какие они милые. Через несколько лет мама уступила, и мы взяли Бабблза.

Когда он подрос, мы считали его членом семьи. Хотя он принадлежал всем нам, Майкл отвоевал себе особые права по отношению к Бабблзу. Нельзя было видеть Бабблза и не влюбиться в него. У этого шимпанзе был детский характер, и вел он себя, как настоящий ребенок.

Майкл, который редко покупал для себя что-либо из вещей, одел Бабблза, как игрушку. Он притащил домой горы одежды, они были такие красивые, одежки Бабблза, что Ребби захотела взять что-нибудь для своих детей. Каждый вечер Бабблз по указанию Майкла надевал пижаму, становился на колени у кровати, делая вид, что читает на ночь молитву. Потом он залезал под одеяло. Утром его было трудно добудиться. Майкл будил его, шепча: «Бабблз, пора вставать...» Но сонный шимпанзе только зевал, переворачивался на другой бок и натягивал на голову одеяло. Брат тянул одеяло к себе, а Бабблз пытался удержать его.

Вскоре это стало для них своего рода перетягиванием каната. Когда Бабблз, наконец, вставал, он шел в ванную и чистил зубы (честно!). Потом он причесывал шерсть, сначала на голове, а потом на руках, надевал кроссовки и садился с нами завтракать. Майкл всюду брал его с собой, даже в самолет, где Бабблз сидел рядом с ним в салоне-люкс.Как и все дети, Бабблз вел себя иногда не совсем прилично, придумывая разные шалости. Часто он пробирался в мою комнату и хватал баночку лимонада. Если она была пуста, он швырял ее через всю комнату. Иногда он становился драчливым. Мне пару раз тоже досталось.

А однажды Бабблз взял на руки маленького сына Жермена и стал спускаться с ним вниз по лестнице.

Это было комичное зрелище, хотя мы замерли от страха. Когда подросший шимпанзе начал опустошать наши комнаты и раскачиваться на люстрах, перепрыгивая с одной на другую, мы решили отдать его в руки профессионального дрессировщика.Впервые посетив Хейвенхерст, дрессировщик испугался, насколько очеловечили мы животное. «Это очень забавно»,— сказал он, не забыв упомянуть, что, пожалуй, со своей обезьяной мы стоим на пороге научного открытия.

Однажды во время работы над альбомом «Со стены» Майклу стало трудно дышать.

— Скорее врача! Я умираю!— простонал он.

Мы отвезли брата к врачу. Оказалось, что у него сравнительно небольшой объем грудной клетки, вследствие чего легкие иногда сдавливаются. Врач дал Майклу с собой кучу лекарств, и маме пришлось его уговаривать принять таблетки. Он проглотил таблетку и тут же начал жаловаться на затрудненное дыхание, и мы снова поехали в больницу. На этот раз дело было в повышенной реакции на обезболивающие средства. Нельзя забывать, что Майкл никогда прежде не принимал таблеток, не употреблял алкоголь. Он даже не пил кофе. И сегодня он страдает от этой обусловленной стрессовыми состояниями одышки, часто попадая из-за нее в больницу, что до начала 1990 года нам удавалось скрывать.

Альбом «Со стены» вышел в конце лета 1979 года, и четыре хита из него заняли место в первой десятке. Речь идет о песнях «Она ушла из моей жизни», «Не останавливайся, пока не насытишься» и «Рок с тобой». Пластинка шла на гребне волны музыкального бизнеса, было продано семь миллионов экземпляров. Брат очень гордился. Ходили слухи, что годом позже он получил бы еще больше наград. Майкл, мама, Дженнет и я смотрели видеозапись награждения по телевизору. К нашему разочарованию, Майкл выиграл только один из двух призов, на которые он был выдвинут: за лучшую интерпретацию ритмов и блюзов.

Я никогда не забуду, как слезы текли по его щекам после того, как огласили имена победителей.

Нам было так жаль его! Честолюбивый Майкл был убежден, что неудача не имела ничего общего с его дарованием. И в музыкальном бизнесе, к сожалению, премии не всегда дают за талант. Майкл подозревал, что люди искусства придерживались такого убеждения, что он в свои двадцать с небольшим еще слишком молод для получения такой престижной премии. Кроме того, нельзя забывать и о цвете кожи. Музыкальный бизнес хотя и был менее расистским, чем другие области искусства, но все же...Майкл поплакал немного, вскочил, вытер глаза и поклялся: «Больше этого никогда со мной не случится! Я выпущу альбом по самым высоким ценам в истории поп-музыки и завоюю несколько наград. Подождите!» Мать, Дженнет и я кивали головами и ни секунды не сомневались в том, что эти слова не окажутся брошенными на ветер.

.... А Майкл часто приглашал к нам в Хейвенхерст знаменитых людей. Среди них были Марлон Брандо, Софи Лорен, Мохаммед Али и Элизабет Тейлор. Так как мы всегда знали, какие знаменитости появятся, мы и дома не чувствовали себя раскованными. Нельзя было ходить в домашней одежде или вовсе в халате. Как бы это ни было обременительно для нас, ничего не оставалось, как смириться и ходить тщательно одетыми каждый день. Для Дженнет это было слишком, и однажды она спустилась в гостиную в мятой футболке и бейсбольной шапочке. Когда гости недоуменно уставились на нее, она бросила им на ходу беспечное:

— Привет!— и повернулась к ним спиной. Майкл был возмущен и рассердился, как никогда:

— Только попробуй еще раз появиться в таком виде! Ты даже не знаешь, кто был у нас в гостях!

— Я не выдержу больше в этом доме,— жаловалась Дженнет.— Никогда не походишь так, как хочется. Сперва нельзя ходить раздетым из-за прислуги, теперь нельзя выйти в гостиную в чем хочешь. С ума сойти можно!

Я хорошо понимала ее, но дипломатично, как и всегда, упрекнула ее:

— Дженнет, твоя футболка доходит лишь до сих пор...

— И это с твоими-то ляжками,— вставил Майкл, всегда расположенный к шуткам.

Он был очень радушным хозяином и всегда беспокоился, есть ли у гостей все, чего душа пожелает. Когда у нас бывали гости, брат по десять раз отзывал меня в сторону и спрашивал:

— В самом деле, напитков достаточно? Ты не думаешь, что они хотели бы съесть что-то другое? Как ты считаешь, все в порядке?

— Майкл, я спрашивала, они очень довольны.

— Точно?

— Совершенно точно.А с вежливостью у Майкла бывали порой затруднения. Однажды, уже собираясь уходить, я захотела разыграть его. Пробралась в комнату отца и позвонила брату. Изменив голос, спросила:

— Алло, я говорю с Майклом Джексоном?

— Да, в чем дело?

— Я секретарь Сидни Лэмита.

— О, здравствуйте!

Майкл восхищался этим режиссером еще с того времени, когда они вместе работали над видеоклипом «Привидение». Он просто ошалел от счастья.

— Мистер Лэмит в Лос-Анджелесе и хотел бы с вами встретиться.

— Правда?— я услышала, как Майкл с криком «Ла Тойя! Ла Тойя» ринулся в мою комнату. Я быстренько спрятала трубку под подушку.

— Я в комнате Джозефа! Он просунул голову в дверь:

— Угадай, кто со мной сейчас говорит по телефону? Секретарша Сидни Лэмита! И знаешь что?— Майкл от волнения чуть не спятил, а я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.— Сидни Лэмит хотел бы меня увидеть!

— В самом деле?

— Да, побегу, она ждет у телефона. Через несколько секунд я услышала:

—Алло!

— Да, Майкл,— ответила я снова, старательно коверкая голос.— Мистер Лэмит хотел бы посетить вас дома. В данный момент он находится неподалеку от вас. Можно ему заглянуть к вам?

— Это не шутка? Подождите!

Майкл снова ворвался в комнату Джозефа:

— Ла Тойя, что сейчас делать? Он едет к нам.

Я бы охотно повидался с ним, но...

Он обвел взглядом помещение, которое выглядело, как видно, небезупречно.

— Начинайте уборку!— крикнул он и побежал к телефону, чтобы сообщить «секретарше», что готов принять мистера Лэмита.

В меня вселился бес, я решила подпустить дыму:

— Знаете, Майкл, мистер Лэмит считает вас ужасно талантливым и до сих пор говорит о вашем необычайном успехе в «Привидении».

— О, большое спасибо! Но мне надо подготовиться. До свидания!

— Мама!— закричал Майкл. — Сидни Лэмит едет к нам. Скорее! Откройте ворота гаража и приберите в доме.

Он выкрикивал свои команды, как фельдфебель. Потом начал лихорадочно вытаскивать из шкафа свои костюмы.

— Что мне надеть? Как причесаться? Он испортил мне весь спектакль, встречая гостя у ворот. Я больше не могла сдержаться:

— Скажи, Майкл, ты хочешь заночевать здесь, на улице?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Ла Тойя,— ответил он рассеянно, продолжая напряженно всматриваться вдаль.

— А о чем вообще говорила секретарша? Она говорила вот так?

И я снова заговорила с акцентом. Майкл резко обернулся ко мне:

— Да,— он на секунду задумался.— Подожди-ка. Ты подслушивала?

— Нет, Майкл,— невинным тоном возразила я.

— В самом деле — нет? Но откуда же ты знаешь, что она сказала?

— Потому что это была я!

Он долго не мог прийти в себя.

— Ну, дошло, наконец?— я так хохотала, что не заметила, как брат схватил поливочный шланг. Со злорадной улыбкой он поливал меня из шланга, пока я не стала похожа на мокрую курицу. Хорошо, что мама пришла на помощь...

Но если мне нужна была его помощь, не было ближе и отзывчивее человека, чем Майкл. Он ехал за покупками и привозил мне целую стопку журналов или видеокассеты с фильмами про Микки-Мауса, которые мы смотрели все вместе. Иногда он приносил что-нибудь особенное, например, автограф Фрэнка Синатры.

Однажды Майкл ошарашил меня тем, что пригласил Гэри Гранта, так как он знал, что я боготворила этого известного актера. Со временем я познакомилась со многими знаменитостями, но этот человек всегда интересовал меня больше, чем другие. Вскоре после того, как он посетил нас, его не стало. Надо сказать, что мистер Грант в свои 82 года был обходительным, вежливым и умным. Когда я вошла в гостиную, он пригласил меня, выговаривая слова со своим милым английским акцентом, будто он был хозяин, а я — его гостья:

— Ах, пожалуйста, останьтесь. Не желаете ли присесть? Этот вечер я никогда не забуду.

Однажды у нас в гостях побывал один музыкант, известный своим пристрастием к черной магии. На прощание гость передал нам большую картонную коробку. Дженнет и я принесли ее в мамину комнату, где Майкл осторожно открыл ее. Там было много маленьких коробочек, в которых лежали странные вещи: маленькая веточка, засохшие листья и одна магнитофонная кассета. Мы смотрели на коробочки и думали об одном и том же: наверное, слухи ходят не зря... Не было ни записки, ни слова, объясняющего значение странного подарка.

— Майкл, пошли прослушаем кассету,— настаивала Дженнет, но Майкл только покачал головой.

— Чтобы кто-то потом упрекал меня в том, что я краду чужие песни? Ни за что не буду слушать кассету!

Мы отдали ее нашему служащему, который через несколько минут сообщил:

— Слышны музыка и речь, но все шиворот-навыворот.

Вместе с Майклом мы гадали, что могут означать эти коробочки и кассета. Конечно, мы задавали себе вопросы, не пытался ли этот человек повлиять на Майкла с помощью магии. Брат считал, однако:

«Если ты верен себе, тебе ничего не страшно». И хотя я знаю, что он был прав, у меня мурашки по спине бегают, когда я думаю об этом случае.

Больше всего нам нравилось принимать у себя детей, которые часто просили о встрече с Майклом. И он никогда не мог отказать им. Бесчисленному количеству неизлечимо больных детей хотелось встретиться с Майклом. Это было их последним желанием. Он навещал этих детей в клинике или дома, или даже приглашал их к нам в Хейвенхерст, где они могли оставаться сколько угодно. Каким счастьем светились детские лица, когда наши маленькие гости узнавали, что они могут посмотреть в нашем частном кино любой фильм или выбрать любимое лакомство из нашей кондитерской. Майкл уделял им очень много времени: показывал экзотических зверушек, играл с детишками в новые видеоигры. Короче говоря, он делал все, чтобы обреченные дети хоть на какое-то время почувствовали себя счастливыми. Один мальчик, у которого была злокачественная опухоль, умер через два дня после того, как вернулся из Хейвенхерста. Когда Майкл узнавал о смерти одного из детей, он рыдал. Он их по-настоящему любил. И Раина Уайта, отважного юношу, заболевшего СПИДом и боровшегося за то, чтобы проблемы, которые принесла с собой эта болезнь, стали предметом пристального внимания общественности. Райан и его семья часто бывали у нас и на ранчо в Санта-Инес. Когда юноша умер в 1990 году, Майкл даже пошел, вопреки своим обычным убеждениям, на похороны Райана.

Мы и так много времени проводили вместе, но когда приходили гости, Майкл всегда настаивал:

— Пожалуйста, спустись вниз!

— Ах, Майкл, сходи, пожалуйста, один,

— Прошу тебя, Ла Тойя.

— Хорошо, я приду попозже.

— Нет, теперь.

Иногда мне казалось, что ему одному было слишком много славы Майкла Джексона, и он хотел поделиться ею с близкими людьми. Однажды у нас в гостях был Юл Бриннер, между прочим, блестяще сыгравший в свое время Тараса Бульбу в одноименном голливудском фильме. И так как мой брат из-за своей застенчивости едва выдавил из себя несколько фраз, я была вынуждена весь вечер развлекать знаменитого актера разговорами о его нашумевших ролях.

Конечно, многие найдут это несколько странным, как и то, что мы с Майклом иногда одевались, как близнецы. Причем я даже не могу объяснить, почему мы так поступали.

— Давай наденем ярко-красные свитера и черные брюки,— предложил кто-то из нас.

— Великолепно!— ответил другой.

Сказано — сделано! И мы отправлялись на прогулку, умирая от смеха, когда прохожие пялили на нас глаза.

В начале 1983 года пластинка «Триллер» была выпущена тиражом 50 миллионов экземпляров. Две песни заняли первые места в самых представительных хит-парадах. Пять песен попали в первую десятку: "Триллер", "Когда я что-то начинаю", "Человеческая душа", "Симпатяшка" и совместная с Полом Маккартни «Моя девушка». Кроме того, пластинка неожиданно для нас получила целых восемь призов.

Для Майкла в данном случае важно было нечто другое. «Триллером» он доказал, что музыка может преодолеть предрассудки. Однажды он заявил:

— Я добьюсь, что люди во всем мире признают меня и скажут: «Я люблю Майкла Джексона и его музыку, а какого цвета у него кожа, все равно».

Замечательными видеоклипами «Билли Джин» и «Ударь» ему удалось преодолеть незримый барьер, отделявший цветных музыкантов от американского музыкального видеомира. Он открыл дорогу в нарождавшийся жанр видеоклипа целому поколению способных негритянских исполнителей.

Биографы причислили выступление Майкла с «Билли Джин» в передаче, посвященной 25-летию фирмы «Мотаун Рекорде», к выдающимся событиям в истории музыки. В своем черном, расшитом золотой нитью жакете (который я когда-то купила матери), Майкл танцевал на сцене под написанную им «Прогулку под луной» и приводил публику в неописуемый восторг. Когда он вернулся ночью домой, он был в состоянии эйфории, обрушив на нас множество историй, которые били из него фонтаном: кто и что сказал на концерте, кто с кем схлестнулся и кто кому вцепился в волосы. Особенно подробно он сообщил о словесной дуэли Дайаны Росс и Мэри Уилсон.

Когда глава фирмы-юбиляра попросил Майкла выступить с братьями в передаче «Мотаун-25: вчера, сегодня, всегда», Майкл сразу же отказался. Это было не из-за каких-то скрытых предубеждений против фирмы грампластинок или ее шефа. Причина в глубоком предубеждении, почти что отвращении Майкла к телевидению, которое засело в нем после отснятой в шутку музыкальной серии «Джексоны». Зрителям в тот вечер был преподнесен кем-то неудачно придуманный эпизод возвращения Майкла в лоно семьи. На самом деле речь могла идти разве что о Жермене, который вновь примкнул к братьям. Хотя Майкл и выступает в большинстве случаев как солист, но он и сегодня участник ансамбля. Мне трудно говорить об этом, но надо сказать, что Жермен завидовал успеху младшего брата. В то время как Майкл работал над новым альбомом, от Жермена не было ни малейшей поддержки, а на семейном совете он ядовито заметил:

— Майкл тратит все свое время на «Триллер», но никто не даст ни цента за это барахло. Кроме того, песенки там записаны дерьмовые.

— Ты не смеешь так говорить!— запротестовала я.— Песни изумительные, и Майкл считает, что альбом принесет рекордную прибыль.

— Ну как же! Твой братец по-прежнему живет в сказочном мире, считая себя каким-нибудь Питером Пэном,— он пренебрежительно покрутил пальцем у виска.— Ты за него всегда заступаешься. Вы липнете друг к другу, как репейники.

Все Джексоны, не считая Жермена, были безмерно рады триумфу «Триллера», хотя у братьев и возникало ощущение того, что Майкл затмил их.

Все мы одинаково любили Жермена и Майкла, и нам было больно читать в прессе злые измышления Жермена о нашем младшем брате. В то же время Жермен подчеркивал, что он не ревнует Майкла, что вся семья принимает участие в его успехе. Вероятно, Жермену очень хотелось представить все именно так, но на самом деле Майкл сам достиг успеха. Как и всегда, никто из нас не осмелился сказать Жермену, что он неправ.В то время как Жермен пытался опорочить Майкла, он хотел, чтобы шестеро братьев снова были вместе. В 1983 году Жермен разорвал свой контракт с «Мотаун Рекорде» главным образом из-за того, что Бэрри Гордон не сдержал своего обещания сделать из него солиста. Жермен понял, но несколько поздновато, то, что давно поняли Джозеф и другие: фирма была просто не в состоянии выводить своих исполнителей к вершинам побед.

Я знаю также, что совместное выступление Жермена, Майкла, Рэнди, Тито и Джеки на юбилее «Мотауна» было для всех счастливым моментом. Я с волнением следила за их репетициями дома, и когда они начали исполнять «Вернись», «Любовь спасет тебя», «Никогда не говори «прощай» и «Я буду там», у меня сжималось сердце. Жермен предложил снова быть вместе, и все согласились. Каждый при этом мог записывать свои пластинки.

— Мы должны держаться вместе, как надлежит братьям, ездить в турне. И возвращаться с триумфом,— так говорил Жермен на одном семейном совете. Потом он пожаловался, бросив взгляд на Майкла:

— Но вы знаете, с кем у нас проблема, кто слишком задирает нос!

Мы удивленно переглянулись. Зачем он это делает?

Один лишь отец безоговорочно поддерживал Жермена. Если бы его сыновья снова работали вместе, все было бы почти как в прежние дни, но с явным ущербом для него самого: Джозеф не смог бы больше активно вмешиваться в их дела. С самого начала он впутывал мальчиков в невыгодные проекты, вел бесполезные переговоры, конфликтовал с людьми из музыкального бизнеса и, в конце концов, больше создавал проблем, чем решал их. Чтобы защищать самих себя, мои братья поставили его перед свершившимся фактом: в дальнейшем он только будет числиться их менеджером.

Майкл был первым, кто не захотел смириться с тем, как Джозеф устраивал его карьеру. Часто он вздыхал:

— Ох, Джозеф идет! Сейчас снова начнет мне навязывать то, чего я не хочу. Боже мой, как я это ненавижу!

Когда я однажды рассмеялась, слушая его жалобы на отца, Майкл ответил:

— Его любовь ты почувствуешь когда-нибудь на своей шкуре, Ла Тойя. Это не очень-то смешно, когда он заставляет тебя делать то, чего ты вовсе не желаешь. Ты хочешь что-то сделать самостоятельно — и не можешь. Тогда ты поймешь, как я себя сейчас чувствую.

И он, как всегда, оказался прав.

С восемнадцати лет Майкл начал сам заключать свои контракты. Я слышала, как он разговаривал по телефону с помощниками отца Фредди Де Ман-ном и Роном Вайзнером:

— Я хотел бы, чтобы все было выполнено точно так, как я задумал. Вы меня поняли?

…27 января 1984 года, когда дома были только я и мама, нам сообщили по телефону, что Майкл тяжело пострадал в результате несчастного случая на конкурсных съемках. Звонивший не мог сообщить никаких подробностей, он только знал, что Майкла доставили в больницу. Мы сразу же помчались по указанному адресу, где нас уже ждали потрясенные Джеки, Тито, Марлон и Рэнди.

Оказалось, что на стадионе группа репетировала какие-то пассажи перед публикой. Майкл должен был в начале своего выступления протанцевать, спускаясь с высокой лестницы. Он появлялся на верхней ступеньке из блестящего моря огней. На последней репетиции режиссер попросил его подольше задержаться в исходной позиции. Майкл согласился, но на этот раз фейерверк начался слишком рано, и его волосы загорелись. Майкл заметил это, когда начал спускаться с лестницы танцевальным шагом. Он закричал. К счастью, сын Марлона Брандо, Майк, не растерялся. Он попытался руками погасить пламя. Никто другой не проявил такого присутствия духа. Кто-то попытался приложить к ранам лед, укрыть Майкла и успокоить его до приезда санитаров.Приехав в больницу, я сразу же кинулась к Майклу. Он лежал в кровати, и я вспоминаю, каким маленьким он показался мне тогда.

— Майкл, тебе плохо?— спросила я нежно. Превозмогая боль, он ответил:

— Не беспокойся, Ла Тойя, со мной все в порядке.

Майкл очень беспокоился, что ожоги могут обезобразить его. И так как более всего пострадала затылочная часть, он не мог установить, насколько тяжелы были ожоги.

— Как я выгляжу?— спросил он.— Ты полагаешь, что все будет, как раньше?

Рана выглядела ужасно. Обожженный участок был величиною с ладонь, и мне пришлось взять себя в руки, чтобы не застонать. Желая успокоить его, я сказала:

— Уверяю тебя, все будет хорошо.

И быстро переменила тему.

Затем Майкл был переведен в медицинский центр Броутмана, где его прооперировали (Майкл когда-то посещал там пациентов с ожогами, чтобы утешить их). Уже через несколько дней его выписали, а затем после двух дополнительных операций от ожогов не осталось и следа.

Случай был настолько тяжелым, что можно было ожидать худшего. Истинной причины несчастья так и не удалось установить.

В то время, когда Майкл набирался сил после операции, одна из газет сочинила небылицу, приписав ему связь с актрисой Брук Шилдз. Мой брат вырос в такой же изоляции от противоположного пола, как и я, и придерживался таких же взглядов:что секс дозволен лишь в супружестве и что свидание с девушкой должно заканчиваться браком. До того времени у него была только одна более или менее серьезная дружба в конце 70-х годов с Татум О'Нил. И хотя Татум было всего пятнадцать лет, во многих отношениях она была опытнее, чем Майкл, так как общалась только со старшими по возрасту. Тогда я находила странным, что ее отец, знаменитый актер Райан О'Нил, уезжая на съемки, часто оставлял несовершеннолетнюю дочь и ее младшего брата без присмотра. Но для них это было совершенно обычным делом, как и для других детей знаменитостей, которые знали о своих родителях все: что они пили, принимали ли наркотики и занимались еще кое-чем. Если некоторые из братьев и сестер чувствуют себя обделенными детством, то это случилось не из-за алкоголя и наркотиков, а из-за нашей работы, которая началась слишком рано. Но в Голливуде только немногие из наследников звезд могли в полной мере насладиться детством.

В противоположность утверждениям прессы, отношения Брук и Майкла были чисто платоническими, по крайней мере, в глазах Майкла. От меня и Дженнет не укрылось то, что его юная поклонница преследовала совершенно другие цели. Если мы хотели все вместе посмотреть дома фильм, Брук всегда заявляла:

— А я сяду рядом с Майклом.

Потом она брала его руку и ворковала:

— Майкл, где мы сядем?

Вместе с Дженнет я пришла к выводу, что Брук слишком спешила, особенно когда строила планы их совместной жизни. Она непременно хотела повсюду сопровождать Майкла и при каждом удобном случае надоедала ему:

— Майкл, ведь правда, я твоя подруга? И хотя это произносилось с вопросительной интонацией, звучало как утверждение.

— Ты и я — мы всегда будем вместе. Как в делах, так и в личной жизни Майкл часто не мог сказать решительное «нет».

— Ла Тойя, ну что мне делать,— даже в таких деликатных случаях нередко спрашивал он.

— Поступай, как знаешь...

— Да я вообще не знаю, нужна ли мне подруга.

— Ну, конечно!— сияя, восклицала Брук.— Мы созданы друг для друга.

Однажды в подобной ситуации Майкл отвел меня в сторону и спросил:

— Ла Тойя, как мне объяснить ей, что я не хочу?

— Скажи ей об этом четко и определенно, Майкл.

Дженнет, которая терпеть не могла Брук и за ее спиной называла ее «Жирафий зад», радостно заявила:

— Я могу сказать ей это!

Но Майкл, вздохнув, сказал с убитым видом:

— Нет, я сам ей все объясню. Но вы должны знать,— он понизил голос,— она пыталась поцеловать меня.

— В самом деле?

— Да, она смелее, чем кажется.

Для нас в этом не было ничего нового. Другие женщины, которые чувствовали относительную неопытность и природную робость Майкла, еще смелее подступали к нему. Но были женщины, которые относились к нему чисто по-дружески, дарили подарки, которые он принимал как знаки дружеского расположения. Одна знаменитая актриса подарила Майклу прекрасное шелковое постельное белье, на котором были вышиты ее инициалы «Э.Т.» Для нас это был просто роскошный подарок, и ни у кого в таких случаях не появлялось никаких пошлых мыслей.

Я пошла на вручение призов Американской ассоциации музыки вместе с Майклом и Брук. Это был самый томительный вечер в моей жизни. Вначале я сидела рядом с Брук. Немного дальше, в том же ряду, сидел знаменитый испанский певец Хулио Иглесиас, чей голос мне очень нравился. Я часто слушала его пластинки, и так как я находила его очень привлекательным, у меня на камине стояла его фотография с автографом. Вдруг Брук взволнованно зашептала мне на ухо:

— Ла Тойя, Хулио смотрит на тебя.

— Не выдумывай, тебе просто показалось,— отмахнулась я.

Но в течение вечера она по меньшей мере раз десять говорила мне об этом. Наконец, я поняла, что Майкл, наверное, рассказал ей о том, что нравится Хулио Иглесиас. И она делала все это, чтобы просто подразнить меня. Если у нее было именно такое намерение то ей это удалось. Да еще Майкл! Были минуты, когда я с большим удовольствием дала бы своему братцу пинка в зад. Каждую минуту он доставал из кармана зеркальце и поправлял свои кудри, разглядывал себя со всех сторон. Где-то после двадцатого раза я наклонилась к нему и шепотом пригрозила:

— Если ты хотя бы еще раз достанешь это зеркало, я отберу его и выброшу.

— Я должен хорошо выглядеть, когда выхожу на сцену,— ответил он, не отводя глаз от своего зеркального отображения. — Они могут вызвать меня каждую минуту. Как я выгляжу, Брук?

— О, Майкл,— защебетала она,— просто неотразимо.

Этого не может быть, подумала я, заметив, что Хулило Иглесиас в самом деле не отводит от меня глаза. Более того, он помахал мне рукой. Ну и вечер! Майкл взял свои призы, и после торжественной церемонии мы пошли на банкет. Я ходила по залу, когда вдруг услышала:

— Мой Бог! Ла Тойя, какой прекрасный вид!

Я не успела оглянуться, как Хулило обнял меня и хотел поцеловать, восклицая:

— Ах, эта талия! Ты просто куколка!

Все глазели на нас.

«Скорее прочь от него,— думала я,— но как?» Хулио опустился в кресло, посадив меня к себе на колени и, не стесняясь, поцеловал. В это мгновение я почувствовала себя беспомощной, как ребенок. Я не имела ни малейшего понятия, как мне более или менее пристойно выйти из этого положения. В таких ситуациях мне становилось ясно, как мало я знала о жизни. Наконец-то мне удалось вывернуться и унести ноги.Хулио вскоре стал добрым другом нашей семьи. Однажды он откровенно спросил мать:

— Что вы скажете, если я стану вашим зятем?

— Не обращай внимания,— сказала я,— он шутит.

— Представляешь, Майкл — продолжал Хулио серьезным тоном. — Я стал бы твоим швагером. Майкл отвел меня в сторону

— Ла Тойя, ты ему в самом деле нравишься. Он не раз говорил мне об этом.

— Майкл, только не показывай ему, пожалуйста, его фотографию в моей комнате.

Но мне надо было лучше знать своего братца. Когда Хулио зашел к нам в следующий раз, Майкл тут же повел его в мою спальню, и вскоре весь город знал о моей «симпатии». Мне больше нравилась его музыка, чем он сам, и флиртовать с ним я вовсе не собиралась. Вскоре позвонил Квинси Джонс и рассказал, что он купил дом Хулио.

— Я надеюсь,— подтрунивал он, — что ты теперь и меня полюбишь, как егоПотом мы встретились в Атлантик-Сити. Хулио снова попытался поцеловать меня. Но на этот раз я плотно сжала губы.

— Ла Тойя,— обиженно сказал он,— ты целуешься, как восьмидесятилетняя старушка.Он обнял меня и гладил там, где, наверное, было бы приятно другим, но не мне. Таков Хулио! Слава богу, дело мирно сошло на нет.

Тем временем Майкл-суперзвезда притягивал к себе все больше женщин, которых волновали его слава и деньги. Уже давно я вынашивала в душе опасение, что женщины любят не человека Майкла Джексона, а его имидж суперзвезды. Мой брат разделяет эту очень нелегкую участь со всеми знаменитостями, но так как у него слишком мало опыта в общении с противоположным полом, то ему еще труднее, чем другим. В шутку я предлагала ему жениться на женщине, которая так же знаменита, как и он, или на той, которая о нем ничего не слыхала. А к этому времени Майкл находился в зените своей славы, медиумы даже утверждали, что он якобы пришелец с другой планеты. И все это имело последствия, которые выходили за рамки возможного. Количество фанатов у наших ворот в Хейвенхерсте было день ото дня все больше. Некоторые стояли там годами. Мы, Джексоны, видели, в прямом смысле, как взрослеют на наших глазах дети-фанаты. Я вспоминаю одного мальчишку, которому мать разрешила стоять у наших ворот только при условии, что у него будут одни пятерки в табеле. Что она тут же и получила. Я вспоминаю, как девочки срывали с себя платья, бежали нагишом, надеясь привлечь внимание Майкла. По крайней мере, это могло немного развлечь наших охранников. Мы, Джексоны, любили наших поклонников. Но не все любители поглазеть и коллекционеры безобидны. У некоторых из них лабильная психика и весьма своеобразные представления об их отношениях с семьей Джексонов, особенно с Майклом. Конечно же, иногда перед охраной появлялась неизвестная женщина, которая заявляла:

— Иисус прислал меня к Майклу. Я принадлежу ему.Когда она начинала угрожать нам за то, что мы не дали ей повидаться с братом, полиция арестовывала ее и держала в камере. На следующий день она снова стояла у наших ворот и клянчила, плакала, угрожала. Во время своих регулярных вечерних обходов охрана находила другую женщину, спящую на кушетке в нашей частной студии записи. По всей видимости, она провела в студии несколько дней незамеченной и питалась шоколадом из расположенного по соседству нашего «магазина лакомств». Полиция задержала ее, но на следующий день — вы уже, наверное, догадались — она снова стояла у ворот.

Немного позже мы с Майклом смотрели видеокассеты. Мы сидели в его комнате с балконом. Вдруг мы услышали странный шум. Он шел с балкона. Оттуда на нас кто-то глазел — это была снова та женщина. Она собиралась проникнуть к нам в комнату, но мы оба закричали, вскочили и побежали к выходу в таком темпе, что столкнулись в дверях. Все это было, как в фильме-комиксе. С трудом мы протиснулись и побежали через коридор в мою комнату, где мы заперли дверь и позвали охрану. На следующее утро вся семья проснулась от страшного шума. С изумлением мы увидели, как хрупкая молодая женщина балансировала на краю бассейна и, крича во всю глотку, опрокидывала одну мраморную статую за другой. Чтобы установить их, нужны были четверо крепких мужчин. Когда она покончила со статуями, она принялась за газовые вентили, регулирующие подогрев в бассейне. Потом в ход пошли газовые лампы.

— Я всех вас прикончу!— истерически кричала она.— Никто от меня не уйдет!

Отцу удалось успокоить женщину, пока мы ждали охрану. Они привели ее в дом, и Джозеф попытался выяснить:

— Как вас зовут? Как вы сюда попали? Почему вы это сделали?

Примирительно взглянув на Джозефа, мать, Майкла, Дженнет, Рэнди и меня, она ответила:

— Меня зовут Пасси. Я вам еще покажу! Всем вам, Джексонам, без исключения. И я ненавижу вас, потому что вы находитесь рядом с Майклом.

— О чем вы вообще говорите?

— Я ненавижу вас! Я позабочусь о том, чтоб вы поскорее умерли. Бог покарает всех вас!

С меня было довольно, и я вышла из комнаты. Впоследствии мы усилили охрану, но все-таки не чувствовали себя в безопасности. Самое неприятное в этом было то, что мы стали подозрительными в отношении всех, как бы милы в общении они ни были. Один из случаев, который напугал меня, я пережила из-за молодого человека, оклеивающего обои в моей комнате. Он был любезен и вежлив. И пока он работал, мы немного поговорили. Я не нашла ничего странного в том, что он оклеивал сравнительно небольшой участок целый день. Вероятно, он специалист высокого класса, думала я. Мне не показалось необычным, что он попросил разрешения прийти на следующий день, чтобы проверить свою работу. И на следующий день мы очень мило побеседовали, и он попросил дать ему фотографию с автографом и рекомендательное письмо, что я охотно сделала. А потом я узнала, что он слонялся у наших ворот и надоедал нашим охранникам своими рассказами о любви ко мне. Если они не пустят его ко мне, он меня убьет.

— Я знаю, где ее комната,— заявил он с угрозой в голосе. — Я найду, как туда попасть.

И хотя наша охрана заботилась о том, чтобы не всякая угроза доходила до нашего сведения, этот случай они нашли настолько серьезным, что проинформировали меня. У меня мурашки побежали по спине: я была с ним в комнате одна. Он же выглядел абсолютно нормальным! Но на этом история не закончилась. Когда я после обеда выезжала на своей машине, я заметила, что за мной следует красный автомобиль. За рулем сидел тот самый мужчина; он грозил мне кулаками и кричал, красный от гнева:

— Я тебя убью. За то, что ты меня не любишь. Ты даже не обращаешь на меня внимания. Но я не позволю так со мной обращаться. Я ведь влюбился в тебя до смерти!

Я так дрожала, что с трудом могла вести машину. Пришлось повернуть обратно, в Хейвенхерст.

Позже я узнала, что он проник в дом с целью убить меня, так как я «принадлежала ему». Это было выше моих сил.

С Майклом было не лучше. Хотя он и ценил своих телохранителей, иногда ворчал на них:

— Перестаньте все время топать за мной, держитесь от меня подальше.

Однажды настал момент, когда он больше не мог этого терпеть.

— Хватит!— заявил он. — С сегодняшнего дня я буду обходиться без телохранителей. Мне все равно, убьют меня или нет. Мне нужна неделя без телохранителей.

— Майкл,— растерянно обратилась я к нему. — Ты не сможешь этого сделать.

— О, еще как смогу. Подожди только! И он выехал за ворота, даже не заметив, что шеф нашей охраны Билл Брэй следует за ним. Впрочем, Майкл не очень хороший водитель: он не смотрит в зеркало заднего вида, круто срезает на поворотах, не держит ряда, так что его неделя «без охраны» была не чем иным, как иллюзией независимости. Однажды его машина сломалась в нескольких километрах от дома. И так как он не мог ничего наладить, он оставил ее прямо на улице и побежал звонить из автомата, чтобы позвать на помощь охрану. В другой раз несколько автомашин, битком набитых его фанатами, перегородили ему дорогу, заставив остановиться. Фанаты высыпали из машин, окружили своего кумира и радостно закричали:

— Привет! Мы только хотели поймать тебя и поздороваться.

Он был убежден в том, что эти люди — кучка ненормальных, которые хотели напасть на него. Приходилось быть начеку не только с гражданскими лицами, но и с полицейскими, что я нахожу особенно ужасным. Уже много раз местные полицейские останавливали машину Майкла и проверяли его водительские права, а также техническую документацию машины, хотя он ничего не нарушил, и каждый знал, кто он. Однажды мы услышали от служащего, охранявшего ворота, как один из полицейских выхвалялся:

— Когда-нибудь я заловлю Майкла Джексона и всыплю ему перца!

И за что? Только за то, что он был Майклом Джексоном.

Иногда казалось, что Майкл прямо-таки притягивает к себе неприятности. Однажды он поехал с мамой в сопровождении Билла Брэя к бабушке и маминому отчиму в Алабаму. Во второй половине дня они остановились у заправочной станции, и в то время, как Билли пошел в туалет, Майкл заглянул в маленькую лавчонку. Когда Билл возвращался назад, он, к своему изумлению, не нашел там Майкла.

— Джокер, где ты?— позвал он. «Джокер» — это была кличка брата. Вдруг послышались крики:

— На помощь! На помощь!

Это был голос Майкла. Билл ворвался в лавчонку и увидел там Майкла, скрючившегося на полу. Какой-то белый пинал его ногами и орал полным ненависти голосом:

— Я ненавижу вас! Ненавижу черномазых! Биллу удалось быстро справиться с нападавшим. Затем он помог Майклу встать на ноги, а брат плакал, из многочисленных ссадин сочилась кровь.

— Что случилось?— спросил он.

— Он хотел украсть шоколадку!— утверждал хозяин, указывая на Майкла.— Я видел, как он прятал ее в карман.

— Это неправда!— возражал Майкл.

— Нет, это было так!

— Минутку!— скептически сказал Билл. — Он не любит шоколад, а красть тем более не может. Зачем ему ваша плитка шоколада?

Вне сомнения, хозяин не имел ни малейшего понятия, кто перед ним. Билл должен был поехать с Майклом в местную больницу, чтобы обработать ссадины и ушибы.Когда мать позвонила нам из Алабамы и рассказала об этом происшествии, мы плакали от гнева и отчаяния. Как такое могло случиться в наши дни? Если бы рядом не оказалось Билла, этот негодяй мог бы убить Майкла. Жермен был вне себя и вполне серьезно хотел лететь в Алабаму, чтобы собственными силами совершить возмездие. Нам с трудом удалось убедить его, что самосуд — далеко не лучшее средство для прояснения ситуации. Вместо этого мы подали в суд на хозяина лавки. Две девушки видели снаружи, как Майкла избивали, и были готовы подтвердить это. Мы считали необходимым пресечь такие расистские выпады. Но в данном случае мы потерпели поражение. Хозяин лавчонки не только не раскаялся, напротив, когда он узнал, как знаменит чернокожий, которого он избил, он стал угрожать, что убьет Майкла. Билл убедил нас в том, что мы имеем дело с ненормальным и поступим разумнее, если примем его угрозу всерьез. Из этих соображений он считал более мудрым решением отозвать иск из суда.Не только в фанатах, вечно слонявшихся у наших ворот, была причина того, что я чувствовала себя пленницей, но и ситуация в самом доме была не из лучших. Джозеф всегда прослушивал телефонные разговоры всех домашних и, конечно же, мои. Он приобрел для этих целей соответствующую аппаратуру и повсюду установил самые современные подслушивающие приборы. Я жила в постоянном страхе перед его припадками ярости. Если случалось так, что я по каким-то причинам должна была оставаться с ним в доме одна, я брала машину и часами бесцельно ездила по кольцевой дороге. Я знала, что даже вооруженная охрана не смогла бы меня защитить, если бы Джозеф набросился на меня. Однажды я увидела в окно, как незнакомый мне человек входит в ворота нашего дома. Я пошла в комнату родителей и, ничего не подозревая, спросила:

— К нам кто-то идет. Вы знаете, кто это? Отец взорвался:

— Что ты себе позволяешь? Кто ты такая? Ты думаешь, это тебя касается?

— Но я же ничего не сделала,— возразила я очень почтительным тоном, которым всегда говорила с отцом, чтобы смягчить его гнев.Я повернулась и хотела уйти к себе в комнату. Но Джозеф побежал за мной, яростно крича:

— Я хозяин в этом доме! Кто тебе позволил вмешиваться и задавать вопросы, кто его пригласил? Я это сделал, а тебя вовсе не касается все, что тут происходит.

— Я вышвырну тебя в окно!— повторял он раз за разом.— Просто вышвырну в окно!

— Но я ведь только сказала, что... Майкл приложил к губам палец, стоя за его стеной, и покачал головой. Я поняла: бессмысленно.

— Неужели этому не будет конца?— спрашивала я себя.— Неужели всю жизнь я буду дрожать от страха, как загнанный зверь?

Не зная, куда мне обратиться и что делать, я твердо решила — уйти.

… Я думаю, не было такого исполнителя, которого бы не потрясло убийство душевнобольным Джона Леннона в 1980 году. Опасение, что его может постичь та же участь, преследовало Майкла, как наваждение.

К тому же мы беспокоились и о безопасности наших поклонников. И хотя публика на концертах моих братьев состоит в основном из приличных людей, все же большие скопления людей всегда таят в себе потенциальную опасность. Мы знали, что это турне привлечет к себе множество детей, мы хотели быть еще более предусмотрительными и осторожными, чем всегда.

Другой проблемой были переполненные залы и стадионы, предназначенные для выступлений. Официально стадион в Канзас-Сити вмещает сорок пять тысяч зрителей, но если к ним добавить родственников и друзей служащих стадиона, а также тех, кто имеет отношение к обслуживающему персоналу концерта, то число присутствующих приближается к шестидесяти тысячам. При таком скоплении народа будет чудом, если ничего плохого не случится.

— Нам нужен агент, который мог бы справиться с чрезвычайными ситуациями, - обратился ко всем Майкл.

Но его призыв к благоразумию прошел мимо ушей.

— Не в этом дело, Майкл,— заявил Джозеф.— Я настаиваю на том, чтобы организатором турне был Дон Кинг. У него есть деньги, и он хочет организовать турне. Я уверен, что все получится. И уж если мы хотим платить кому-то наши деньги, то лучше пусть это будет такой же, как и мы, чернокожий.

— Но ведь он не знает ни нашей музыки, ни публики,— возразил Майкл.— Он имеет представление о боксе, но это не одно и то же.

— А в чем же разница?— раздраженно спросил Джозеф, с ненавистью глядя на сына.

— Агент есть агент. Он умеет заполнять стадионы людьми — в конце концов, все дело именно в этом.

— Ладно. Пусть Дон Кинг будет организатором турне, но я не хочу заработать в этой поездке ни цента. Я все отдам на благотворительные цели.

Но брату хотелось освободиться не только от Дона Кинга. Дело было и в Джозефе, предпринимательские способности которого с течением времени не улучшились. Мы с Майклом предвидели, что турне потянет за собой целый хвост жалоб. И в самом деле, первые признаки назревающего скандала появились еще до того, как мы отправились в путь. В какой-то момент ситуация стала настолько хаотичной, что возникло сомнение в том, сможет ли турне вообще состояться. Тито и Джеки посетовали на огромное количество прихлебателей, которые не работали, а желали примазаться к славе Джексонов.

Когда братья проводили пресс-конференцию в Нью-Йорке, на которой, они официально хотели объявить о турне, Кинг говорил без умолку. В основном он прославлял свои организаторские способности. Только один раз он сделал пятнадцатиминутную паузу, чтобы показать фильм — конечно же, о себе. После этого Майкл сделал недвусмысленное заявление, в котором запрещал кому бы то ни было делать заявления от его имени, не говоря уже о том, чтобы представлять его — что, конечно, крайне рассердило Кинга. И хотя Майкл принял участие в турне, ни Кингу, ни Джозефу не удалось вынудить его никакими средствами отступиться хоть на йоту от его исполнительских принципов. Первоначально в «Победоносном турне» должны были принимать участие Рэбби, Дженнет и я. Мы записали пластинки, которые вышли до, во время или после турне. Отец, который был нашим с Дженнет менеджером, считал турне великолепной возможностью издать новые альбомы. Поэтому он уговаривал Майкла взять нас с собой в качестве группы, выступающей перед концертной программой, чтобы мы смогли исполнить одну-две песни. Сперва Майкл дал согласие, но потом изменил свое решение.

Тогда Джозеф предложил ему пойти на компромисс: согласиться, чтобы в антрактах звучали наши пластинки. Майкл отклонил и это предложение. Мне все это было более или менее безразлично, но Дженнет восприняла отказ как личную обиду. А моя сестра умела быть злопамятной! Через пять лет, когда ее первая пластинка стала хитом, Жермен попросил ее выступить в предпрограмме его запланированного сольного турне. Но дело было в том, что его пластинка «2300 Джексон-стрит» 1989 года, которую он записал вместе с братьями, пользовалась весьма умеренным спросом. Поэтому Дженнет сочла предложение Жермена неприемлемым.

— У него уже несколько лет нет ни одного хита, а меня он хочет включить в предварительную программу,— жаловалась мне Дженнет.

— И что ты ему ответила? Сестра зло рассмеялась:

— Что я должна была ответить? Ты помнишь «Победоносное турне» и его «нет» нашему выступлению? Конечно же, я отказалась.

К сожалению, «Победоносное турне» привело к разладу между братьями. Когда они вместе составляли программу, Жермен пожаловался, что Майкл играет роль диктатора. И это было сказано после того, как он предложил сольную партию старшему брату! Никто не мог так увлечь публику, как Майкл, и в его честном намерении помочь Жермену понравиться публике он предложил брату такие песни, которые лучше всего получались у Жермена. Но тот не поверил в добрые намерения Майкла и рассказывал мне с глазу на глаз:

— Он хочет, чтоб я бледно выглядел на его фоне.

- Нет, вовсе нет. Ты же знаешь, он так не думает.

- Нет, это определенно так,— настаивал Жермен. - Ты не знаешь Майкла. Он скользкий, как уж.

- Но, Жермен, он ведь заботится об успехе всей группы. Он не ведет двойной игры. Он хочет, чтобы все вы успешно выступили.Как и можно было ожидать, песни, предложенные Майклом, срывали самые бурные аплодисменты. Но Жермену хотелось хоть в чем-то превзойти всех.

— Я был лучше всех одет на концерте,— похвалялся он.— Когда закончится это турне, я поеду с сольными концертами и буду иметь еще больший успех, чем в этот раз.Как ему пришла в голову такая идея, спрашивала я себя. Количество проданных экземпляров его пластинок не давало повода для оптимизма. Но таков уж был Жермен: что касалось его скромности, то ему не помешал бы увесистый кусок, отрезанный от скромности Майкла. Перед тем как должен был появиться его новый альбом, Майкл наигрывал мне одну из своих песен и робко спрашивал:

— Ну как, нравится?Жермен, напротив, бесцеремонно совал мне в руку пластинку и говорил, ухмыляясь:

— Это тебе!

Затем он с гордым видом шагал из угла в угол и хвалился:

— Это шедевр! Подожди, скоро она будет на самом верху.

Когда приближалось запланированное на лето турне, пресса была полна сообщений о трениях и интригах в семье Джексонов. И вот здесь наша мать, давно уже возмущенная газетными измышлениями о нашей семье, решилась предпринять следующее. У ворот Хейвенхерста она дала свою первую пресс-конференцию, на которой объявила, что Джозеф и Дон Кинг, которые находятся рядом с ней, уполномочены осуществлять руководство турне. В этот момент она казалась тем человеком, который держит в своих руках все нити. В интервью журналу «Джет» она подчеркнула еще раз, что только чернокожие бизнесмены участвуют в организации турне. Среди всех этих бурь, которые свирепствовали вокруг нас, мои братья лихорадочно трудились над шоу. Майкл, Джеки и Марлон отвечали за хореографию, Рэнди — за музыку, а Мар-лон контролировал работу пиротехников. Кроме того, Майкл составлял план всего концерта и оформления сцены, а Жермен, Тито и Джеки нанимали бесчисленных сотрудников, которые были необходимы для слаженного прохождения шоу.

…Было очень забавно наблюдать за братьями и в то же время грустно, потому что я знала: возможно, это будет их последнее турне. Хотя Майкл очень старался быть только полезным для группы, но все-таки он был звездой. Об этом позаботилась сама публика. А в глазах Майкла звездой был Рэнди, он часто и однозначно говорил об этом вслух. У младшего брата по-прежнему были проблемы с ногами, он их травмировал четыре года назад в автокатастрофе. Однако он не оставлял надежды занять место Джеки. Он хотел, чтобы публика снова увидела их такими, как в лучшие времена «Пяти Джексонов». И Рэнди заставлял себя каждый вечер выходить, петь, танцевать, играть, как будто с ним ничего не произошло. После выступления он ковылял за кулисы и стонал:

— Бог мой! Мои ноги сведут меня в могилу. После ванны и отдыха он чувствовал себя готовым к следующему выступлению. И хотя «Победоносное турне» снова свело Джексонов вместе, это имело также свою теневую сторону. Страхи Майкла из-за постоянных угроз оказались не беспочвенными: в одном городе полиция обнаружила на концерте мужчину с бомбой; у него было два билета в первом ряду.

Многие считали, что это турне могло стать лебединой песней «Пяти Джексонов», но никто из поклонников семейного ансамбля не смог бы предположить, что Марлон тоже собирался покинуть группу. Всегда было принято сравнивать Марлона с Майклом, они были близки не только по возрасту, но и по таланту. Как и все мои братья, Марлон был талантливым певцом и композитором-песенником, и, конечно же, было естественным его желание доказать, чего он мог бы достичь сам. И все же Майкл был очень удивлен, когда Марлон объявил о своем намерении на одном из семейных советов.

— Почему ты хочешь отделиться?— спросил Майкл.

— Я хотел бы завоевать признание не только как участник группы, но и как самостоятельный исполнитель.

…Каждый, кто находится в центре внимания публики, ненавидит читать неприятные для себя вещи в прессе, причем очень многие публикации являются грубым вымыслом. Майкл был жертвой средств информации, особенно бульварной прессы. У нас создавалось впечатление, что каждую неделю появлялось новое «разоблачение» моего брата, которое основывалось на недоказанных утверждениях. Некоторые из них были попросту смешными (например, что Майкл якобы возводит святилище для Элизабет Тейлор.) Иногда они были оскорбительны (Майкл — гомосексуалист). Эти слухи, которые становились в головах многих читателей «правдой» только потому, что были где-то напечатаны, очень раздражали всю нашу семью.

Что касается его косметических операций, то мой брат, бесспорно, от природы очень красивый молодой человек, и ему незачем было улучшать свою внешность. Кроме того, это личное дело Майкла.

Но пресса почему-то очень нацелилась именно на лицо Майкла. И хотя мы никогда не получали эти бульварные газетенки, но довольно часто они появлялись в доме, оставленные, видимо, рабочими. Мама всегда принимала очень близко к сердцу все, что говорили или писали о ее детях. Я всегда хотела, чтобы мы стали с годами менее чувствительными к вниманию прессы, которым она нас одаривала вот уже более двадцать лет. Некоторые журналисты заходили слишком далеко.

Когда моя мать рассматривала фотографии Майкла, сделанные якобы после операции, и видела маркированные стрелочками следы предполагаемых хирургических вмешательств, то просто выходила из себя. Она звала Майкла, раскладывала фотографии на столе и объясняла:

— Вот здесь ты мальчик, твое лицо полное и круглое. А. это, когда ты стал вегетарианцем. Видишь, какой ты стройный и как у тебя очерчены скулы на лице? Вот здесь твоя кожа темнее, потому что снимались летом, а на этом фото — светлее, потому что, я это точно знаю, вспышка была очень близко от твоего лица. Она ударила кулаком по столу.

— Почему они не хотят понимать этого?— горько восклицала она.

— Мама, люди об этом ничего не знают,— сказал Майкл.

— Но это же подло. Почему они так с тобой обращаются? Все это неправда, и я буду что-нибудь против этого предпринимать.

— Но что же?— спросил Майкл. — Мама, посмотри, что говорят адвокаты. Этим газетам достаточно подстраховать себя одним словом, одной фразой, чтобы написать затем все, что хотят. Как только они добавят «говорят» или «очевидно» — тут же становятся неуязвимыми перед законом.

— Я знаю, знаю, но...

— Забудь об этом, мама,— заметила я. — Лучше всего игнорировать эти вымыслы. Мы-то знаем, как все обстоит на самом деле.

Но правду было трудно доказать. Мы спрашивали себя, о чем бы вообще писали газеты, если бы не сочиняли небылиц про Майкла и остальных. К сумасбродным вымыслам можно отнести историю с так называемой камерой повышенного давления.

Фантазеры из бульварных листков утверждали, что Майкл якобы спал под специальным каркасом, чтобы продлить себе жизнь. Европейские репортеры утверждали, что мой брат хотел обрести таким способом белый цвет кожи. Действительно, есть одна фотография, на которой Майкл заснят на столе под стеклянным футляром.Но дело в том, что «камера повышенного давления» — это витрина из музея. Как-то пришла в голову озорная идея: сфотографировать в ней знаменитого певца. Нехотя мой брат согласился на это. Кто мог подумать, что из этого получится? Когда шумиха о «секрете» камеры захватила все газеты, Майкл сказал:

— Не обращайте внимания, пусть думают, что хотят; они все равно будут давать миру сплетни.

Время от времени наша семья пыталась воздействовать на Майкла, чтобы он побольше творил, высказывал, свои мысли и не был таким замкнутым. Но в ответ слышали всегда одно и то же: все, что он хочет выразить — в его песнях, и ему больше нечего добавить. Обычно он охотно давал интервью, пока один еженедельник не исказил его высказывания, Майкл сказал, что он хочет посетить развивающиеся страны и помочь там детям. Репортеры же подали его слова так, что выходило, будто Джексон хочет насладиться страданиями умирающих с голоду. Мой брат пришел в бешенство, таким я его не видела никогда, и поклялся:

- Все! С этого дня — никаких интервью!

С тех пор он редко соглашается на беседу с журналистами. С 1983 года не наберется и горстки интервью, данных лично Майклом Джексоном. Большинство публикаций, где цитируются его слова, - не что иное, как вымысел. Только зная, что довелось пережить Майклу за годы творческой карьеры, можно понять причины его недоверчивого отношения к окружающим. Так, он утверждает — и не без оснований, — что никогда нельзя обладать достаточно полной информацией о своем партнере в бизнесе, если он не заслуживает доверия. А потому не упускает любую возможность перепроверить. Однажды я была свидетельницей «выслеживаний» со стороны Майкла, как это шутя называла моя бабушка.

У нас с братом была назначена деловая встреча, на которую мы слишком рано явились. Секретарь менеджера попросила нас подождать в приемной. Едва она закрыла за собой дверь, как Майкл на цыпочках подошел к письменному столу и, ловко открыв ящики, начал осматривать их содержимое.

— Не мог бы ты прекратить это и сесть на место?— прошипела я. Но Майкл продолжал свое занятие: открывал, смотрел, закрывал, снова открывал, смотрел и снова закрывал. В тот момент, как кто-то тронул дверную ручку, он был уже на своем месте и демонстрационно разглядывал картину, висевшую на стене.

- Я надеюсь, что вы скоротали время ожидания чем-либо приятным,— сказал менеджер, входя в комнату.

— О, да,— ответила я, не моргнув глазом. – Майкл перерыл все ящики в вашем бюро.Менеджер рассмеялся во весь голос:

— Конечно!— сказал он, продолжая смеяться,— Как будто Майклу Джексону есть дело до моего бюро! Удачная шутка!Но это была правда. После мой брат так объяснил причины шокировавшего меня поведения:

— Люди прячутся под масками, Ла Тойя. Взглянуть на книги, которые они читают, познакомиться с содержимым их домашних аптечек, письменных столов — вот единственная возможность знакомства с конкретной личностью. Если ты хочешь лучше понять человека,— философствовал он, — загляни в ящик его прикроватного столика — и ты узнаешь все.

Майкл так и не отвык от этого «выслеживания». В 1986 году умер мой дедушка по материнской линии. Его жена, мать моей мамы — мы звали ее «Мама» — жила в пансионате в Эитано после того, как она перенесла несколько ударов, полностью ослабивших ее. На похороны в Хитсборо, штат Алабама, полетела вся наша семья. Но на погребение Майкл и я не пошли. Не потому, что мы не любили «Папу» всем сердцем, а потому что обоих нас очень пугал похоронный обряд.

Утром в день похорон все отправились в церковь. Едва за ними закрылась дверь, Майкл повернулся на каблуках и закричал:

— Иди, Ла Тойя, начнем! Ты осмотришь эту комнату, я — ту, а на обратном пути пройдемся здесь.

Время «выслеживания» наступило:

— Что? Майкл, я надеюсь, ты шутишь?

— Давай, иди же! У нас мало времени,— сказал он и бросил взгляд на стенные часы.

— Такое погребение долго не длится.

Брат с жадностью осматривал все комоды, ящики столов и шкафы, которые в этом чудесном старом доме были полны антиквариата, безделушками и бабушкиных бесценных фарфоровых статуэток.

— Майкл,— повторила я,— дедушка только что умер.

— Это верно, Ла Тойя, но если мы сейчас не найдем его и бабушкиных вещей, ими воспользуется другие.

Я почувствовала себя неловко от такой логики, о, как всегда, мой брат был прав.

Бабушка сама очень волновалась: у дедушки было много земли, и де-то в доме хранились большие суммы денег наличными.

— Надо смотреть поглубже, в самом низу... — Майкл просовывал руки под содержимое ящика. — Там лежат самые интересные вещи. Билли Брэй, который остался с нами, хотел поискать деньги, но Майкла интересовали только вещи, сохранившие отпечаток дедушкиной и бабушкиной жизни. Что была за картина: в то время как Майкл роется в ящиках, Билли ходит взад и вперед, рассуждая вслух, где могут быть спрятаны деньга.

— Забудь о деньгах!— нетерпеливо кричит Майкл.— Деньги у нас всегда найдутся. Другое дело все эти прекрасные, уникальные вещицы. Вот, например, Ла Тойя, это надо надежно спрятать.

Он вытащил длинную нить жемчуга и поднял ее высоко вверх.

— Спорю, что бабушка носила его, когда была еще очень молодой и, конечно же, она хочет, чтобы теперь это ожерелье носила ты.

— Нет!— я замотала головой.— Не могу просто так взять жемчуг, и ты тоже не должен этого делать, Майкл.

— Если мы сейчас надежно не спрячем эти вещи, больше никогда не увидим их,— бросил он походя и стал рассовывать по карманам всевозможные безделушки.

Я ничего не взяла, и сегодня очень жалею об этом, потому что другие родственники позднее очистили дом.

Когда семья вернулась с похорон, Майкл был снова добрым и кротким. И никто не догадывался, что недавно происходило тут.

Так как пресса вытаскивала на свет любую мелочь, связанную с жизнью моего брата, было неизбежным, что журналисты раскопали и его принадлежность к общине Иеговы.Во время каждого турне Майкл, вопреки всем планам организаторов, поручал кому-либо из них найти в городе молитвенный дом, чтобы не пропустить ни одного собрания. Однажды брат с матерью опоздали на такую встречу. Они тихонько сели в самом конце зала и прислонились к стене, чтобы слушать настоятеля, который проповедовал:

—...и я хочу, чтобы не было среди вас таких ханжей, как Майкл Джексон, который причисляет себя к служителям Иеговы, а сам выступает на сцене перед публикой по всему свету!

Майкл боролся со слезами, в то время как проповедник продолжал злословить дальше, не замечая, что предмет его порицания находится в зале.

— Не смотрите на него! Не делайте из него кумира!

С этого момента Майкл понял, что его популярность, его музыка, видеоклипы, танцы на сцене глубоко задевали некоторых членов религиозной общины. Одно то, что он купался в деньгах, кололо им глаза. Приверженцы учения Иеговы не признают стремления к успеху, так как, по их убеждению, все бренно. Я, например, боялась, что мои собратья по вере примут меня за материалистку даже из-за того, что я предпочитала носить одежду из натуральных тканей, вместо дешевой синтетики.Предубеждения членов общины против Майкла явственно проявились в 1984 году, когда он получил восемь премий и тем самым побил все рекорды популярности. Тогда один из старост выдвинул ему ультиматум, чтобы он выбирал между музыкой и религией.

— То, чем ты занимаешься, грешно,— пытался он наставлять брата. Но так как Майкл усердно изучал Библию, то смог возразить, опираясь на текст священного писания.

— Я живу в согласии с верой,— объяснил он.— Я сам хожу от двери к двери, где бы ни был во время турне. И разве моя вина в том, что люди вешают на стену мой портрет или вырезают фотографию из газет? Я не призываю их делать из меня идола. Я только хочу, чтобы им нравилась моя музыка.

— Тогда тебе не следует делать своих портретов, брат Джексон,— посоветовал староста.

— Это делают другие,— отвечал Майкл. Да и сами члены общины имели обыкновение собираться в молитвенном доме, чтобы поглазеть на Майкла, хотя это тоже было запрещено верой. С другой стороны, находились такие родители, которые просили детей держаться от Майкла подальше. Это больно ранило моего брата. И Майкл делал все возможное, чтобы доказать свою приверженность учению Иеговы. Однажды на него накинулся один из старост:

— Твои движения на сцене возбуждают сексуальные чувства, ты должен прекратить это.

Не протестуя, мой брат подчинился и изменил шоу. Кроме того, он пригласил одного из старост сопровождать его во время турне, чтобы тот смог своими глазами убедиться, что певец живет в согласии со всеми религиозными заповедями.

Иногда казалось, что все усилия Майкла напрасны. С детства он любил фильмы ужасов и чрезвычайно гордился своим 11-минутным видеоклипом «Триллер», фильмом с невероятными трюковыми сценами, где он превращался в оборотня и в танцующего мертвеца. Чтобы предупредить нападки со стороны «братьев по вере», он начинал клип с заявления:

— Исходя из моих строгих религиозных убеждений, я хотел бы подчеркнуть, что этот фильм никоим образом не связан с оккультизмом.

Но и эта преамбула не удовлетворила критиков, так как уже само изображение демонов и других оккультных существ они считали большим грехом.

Майкл и мама не раз настаивали, чтобы я сопровождала их в молитвенный дом. Но я отказывалась, хотя и продолжала следовать заповедям. Дело в том, что с того самого дня, когда мне запретили общаться с моей неверующей подругой Дарлис, у меня появились определенные расхождения с догматами веры. И вообще кое-что начинало смущать в учении Иеговы. Так, например, оно запрещает принимать участие в выборах, ибо мы должны следовать за Господом, а не за человеком. Когда я поделилась своими сомнениями с Майклом, он объяснил мне:

— Все верно, но мы живем на этой земле, и правят ею в данное время люди. Поэтому мы должны повлиять на то, чтобы в число власть имущих попали по возможности лучшие.Я согласилась с ним. Но это был лишь один из пунктов, где мое мышление отходило от веры. И я знала, что никогда не получила бы ответа, если бы попыталась высказать свои сомнения на собрании общины. Поэтому я просто перестала ходить туда. Религия значила для меня так много, что я не знала теперь, что делать. Наконец, мне позвонила Ребби и сказала, что я должна решиться и изменить свою позицию «между двумя стульями». Между двумя стульями? Внутренне я была такой же, как раньше, следовала заповедям, читала Библию и верила в Бога. Если человек с детства впитывал религиозные убеждения, они становятся его неотъемлемой частью. В конце концов, я не чувствовала себя менее верующей только из-за того, что перестала ходить в молельный дом. Однажды я зашла в комнату Дженнет и застала там Майкла, который плакал навзрыд. Я спросила его, что случилось, но он не ответил, побежал в ванную и закрылся. Услышав сдерживаемые рыдания, я обратилась к сестре:

— Джен, что с ним случилось? Почему он так плачет?— моей первой мыслью было, что кто-то тяжело заболел или умер.

— Я не могу тебе этого сказать, Ла Тойя,— ответила она.

Но мне самой удалось уговорить Майкла выйти. После долгих просьб он, наконец, уступил:

— Ладно, объясню вам, что случилось: Ла Тойя, мне нельзя с тобой разговаривать.

— Что?!

— Старосты собрали собрание и потребовали, чтобы я перестал с тобой разговаривать, потому что ты не ходишь в молельный дом. Потом они спросили, какой я сделал вывод. «Ла Тойя должна жить своей жизнью»,— сказал я. Они пригрозили, что выгонят меня, если я буду поддерживать с тобой отношения. А еще добавили, что я должен решиться немедленно.

Я была в ярости:

— Но ведь это я не хожу на собрания. Почему они не пришли ко мне? Несправедливо, что они обременяют этим тебя. Мне очень жаль, что тебе это приходится переживать.Мой брат не прекращал плакать. Через минуту он попрощался и сказал, что ему надо немного подумать. Он поехал к своему другу Марлону Брандо, и они вместе обсудили это дело. Марлон посоветовал ему:

— Ради Бога, Майкл, она ведь твоя сестра. И всегда будет твоей сестрой. Не следует оставаться с людьми, которые требуют от тебя такого. Ты можешь найти новую религию, но новую сестру — никогда.

Майкл решил нарушить запрет старост и больше не ходил на собрания. До сегодняшнего дня мы никогда не говорили о том, что случилось тогда. Я знаю только то, что он прекратил связь с общиной иеговистов официальным письмом.Но это был не единственный кризис, в котором оказался тогда мой брат. Между 1985 и серединой 1987 года он как бы исчез из сценической жизни, хотя именно в это время был активнее, чем когда бы то ни было.

Даже когда Майкл официально не выступает, он работает. Ибо считает, что время — бесценный подарок и не теряет ни одной секунды. Больше всего он трудился над своей автобиографией, написанию которой отдал почти пять лет, над песнями для нового альбома, вышедшего вслед за «Триллером». Мой брат сочинил около трех десятков песен, девять из которых выбрал для новой пластинки.

Никто не станет сомневаться в том, что Майкл — человек, не останавливающийся на достигнутом. Многие ли исполнители станут стремиться к тому, чтобы превзойти успех, имея на счету пластинку, проданную самым в истории тиражом? Майкл был убежден, что он это сможет.

…В 1987 году вышла пластинка Майкла «Плохой», она достигла головокружительного числа проданных экземпляров — 15 миллионов. Это была единственная в своем роде пластинка, пять песен из которой заняли первое место в списке хитов. В музыкальном и текстовом отношениях пластинка была так же совершенна, как и ее предшественница, и все считали, что это полный успех. Все, за исключением Майкла Джексона. Он был глубоко разочарован, особенно когда не получил премии. Мой брат поставил себе почти недосягаемую цель и, на его взгляд, не выдержал испытания. Но сломить Майкла нелегко. Я была убеждена, что он будет до изнеможения работать над своей следующей пластинкой, чтобы записать еще лучшие песни и исполнить их с еще большим блеском. Однажды кто-то превзойдет «Триллер»— спорю, что это будет Майкл.Должно было начаться кругосветное турне брата.

Осенью 1987 года до этого Майкл должен был записать несколько видеофильмов. То было лихорадочное время, когда певец буквально разрывался между записями и пытался все сделать на высоком уровне и в срок.

После того как я сыграла девушку из танцевального холла в дуэте Майкла с Полом Маккартни «Говори, говори, говори», брат настоял, чтобы я участвовала в его видеоклипах. При подготовке к записи одного из них Майкл описал мне сцену:

— Представь, Ла Тойя, я парень, а ты — девушка. Сначала за тобой ухаживают другие и соперничают из-за тебя, но тебе они безразличны. Я буду тем, кому достанешься ты.

— Превосходно! Это может доставить зрителям массу удовольствия.

Что касалось нас обоих, то мы воспринимали ситуацию только как исполнение ролей. Но Фрэнк Дилео и другие советники указали Майклу на то, что этот видеоклип имеет сексуальный оттенок, и люди могут что-нибудь домыслить, если играть в паре с братом будет его сестра.

— Мне все равно, что подумают люди,— сказал мне Майкл сердито. — Я рассматриваю это только как роль, которую ты сыграешь в фильме.

Аналогичный разговор мы уже вели три года назад при распределении ролей в «Триллере». Но нельзя было пренебрегать обстоятельством, что пресса сделала бы из этого сенсацию. Я даже могла себе представить, как в бульварных газетах появятся язвительные заголовки типа: «Являются ли на самом деле Майкл и Ла Тойя любовной парой?»

…Для тех, кто, как и я, вырос в изолированном от внешнего мира микроклимате, лучший способ узнать реальную жизнь — это Нью-Йорк. Прошло довольно много времени, пока я привыкла к бешеному ритму огромного города. Когда я готовилась к своему первому концерту в Нью-Йорке, сюда приехал Майкл, чтобы выступать в Мэдисон сквер гарден и принять награду за хиты 1988 года в Радио Сити Мьюзик Холле.

Брат тоже уехал из Хейвенхерста — буквально через день после того, как я ушла из дома. И это, конечно же, не было случайностью. Только то, что мы могли быть вместе, удерживало нас там. Точно так же, как и я, брат не уведомил родителей о своем уходе официально, он просто оставил дом.

Майкл купил огромное, величиною почти в 700 гектаров, ранчо в Санта Инее, севернее Санта-Барбары в Калифорнии. Пять лет назад мы жили там в доме для гостей, когда снимали видеоклип «Говори, говори, говори». Я вспоминаю, как он тогда оглянулся и сказал:

— Однажды я куплю эту землю и буду здесь жить.

Майкл позвонил мне из гостиницы. Я так подробно вспоминаю об этом разговоре, потому что он был полон деталей, которые отняли у меня дар речи. В основном мы беседовали о наших родителях,

— Как я ненавижу Джозефа!— сказал Майкл.

— Но почему же, Майкл? Раньше ты не так воспринимал его. Знаю, что ты не любишь Джозефа, но я никогда не слышала от тебя: «Я его ненавижу».

— Но я в самом деле ненавижу его, Ла Тойя,— ответил он с нетипичной для него агрессивностью в голосе. — Я хочу задать тебе вопрос: если бы Джозеф завтра умер, ты стала бы плакать?

На такой вопрос я не хотела отвечать. Потому что, честно говоря, мне пришлось бы признаться:

«Нет, ни одной слезинки».

— Майкл, это сейчас неважно. Мы обязаны любить его хотя бы потому, что он наш отец.

— Он мне не отец!— воскликнул Майкл с горечью в голосе.

Я еще никогда не слышала, чтобы он так говорил. Мне вспоминается один вечер, который мы провели у Джейн Фонда. Это было вскоре после того, как она и ее знаменитый отец сыграли главные роли в фильме «У золотого озера». Отношения у них были, мягко говоря, напряженные, и было видно, что Джейн очень страдала от этого.

— «У золотого озера» — это наша история,— призналась она печально. — Мой отец и я не разговариваем друг с другом, даже не здороваемся, И показать ему, как я люблю его, для меня просто мука.

Мы знали, каково ей. И незадолго до смерти Генри Фонда Майкл настаивал:

— Навести отца. Скажи ему о том, что ты чувствуешь, пока не поздно.

Для моего брата было невыносимо, если кто-то жил, не помирившись с отцом. Но в тот день 1988 года он забыл свои собственные советы и ненавидел своего отца.

— Я никогда не забуду, что он избивал маму,— продолжал он. — И ненавижу его за это. Его слова эхом отзывались во мне — бил маму! Многие воспоминания моего детства были еще живы во мне. Почему же этого я не помню?

— Ты лжешь,— сказала я. — Джозеф, конечно, многое себе позволял, но мать он не бил никогда.

— Бил,— настаивал Майкл.— Я сам это видел. И не раз.

Как только мы положили трубки, я позвонила Ребби в ее гостиничный номер и спросила, правда ли то, о чем рассказал мне брат. Но к тому, что она мне ответила, я была не готова:

— Джозеф избивал мать постоянно. Я прыгала ему на спину и била его ботинком по голове, чтобы он перестал, потом он бил и меня. Разве ты не помнишь, как это было тогда, в Гэри?

— Нет... меня не было при этом...

На следующий день, как всегда, позвонил Джеки. Я не могла допустить мысли, чтобы все рассказанное Майклом и Ребби было правдой, но старший брат подтвердил их слова.

— Ты была очень маленькой, поэтому и не помнишь, что делал Джозеф. Но я-то все помню.

И тут его словно прорвало — такого я никогда еще не слышала.

— Этот человек — дрянь!— сказал Джеки.— Он никогда не был нам отцом. Когда я смотрю на него теперь, то знаю, что мы ему совершенно безразличны. Мы всегда боялись его! Мне было бы очень плохо, если бы мой собственный сын меня боялся. Я ненавижу нашего отца.

Вспоминаю, как впервые отец сказал мне в 1988 году, опоздав на 30 лет:

— Ла Тойя, я люблю тебя.

Я была настолько ошеломлена, что пролепетала:

— О'кей, пока!— и повесила трубку.

Когда рассказала об этом Дженнет, она прокомментировала:

— Да, он полон любви, от которой тошнит! Майкл отреагировал точно так же изумленно, как и я. Но он был скептически настроен и заметил сиздевкой в голосе:

— В это трудно поверить! Хорошо, что он хотя бы сейчас говорит слова любви. Не хватало еще, чтобы он захотел поносить нас на ручках!

Все же то, что Джозеф произнес слова любви, было сенсацией в семье Джексонов. Майкл и Дженнет хотели узнать все подробности. Особенно Майкл пытался вытащить из меня все детали: как отец это произнес, не дрожал ли его голос. Целую неделю я должна была десятки раз имитировать слова Джозефа: «Ла Тойя, я люблю тебя!»

— Что ты при этом почувствовала?— спросил Майкл.

— Что он... лгал,— ответила я.

… Хью Хефнер как раз сообщил мне, что Майкл неожиданно появился в офисе «Плейбоя» под каким-то явно надуманным предлогом. Но я уверена, что он пришел туда как раз в тот момент, когда полным ходом шло обсуждение того самого выпуска.

— Моя сестра позировала для журнала? — спросил Майкл.

Хью ответил, что не знает, хотя в устах издателя журнала это прозвучало весьма неубедительно. Для меня остается загадкой: как удалось Майклу раздобыть фотокопии. Хефнер ему их, во всяком случае, не давал. Когда брат позвонил мне, я сообразила, что он что-то знает, но что у него есть фотографии, я не могла и предположить. Мы битых три часа говорили друг с другом, не вспоминая о снимках. Наконец, я не выдержала.

— Слышала, что ты вчера был в редакции «Плейбоя». После недолгого молчания Майкл ответил:

— Да. Откуда ты знаешь?

— Мне рассказали. Что ты там делал?

— Так, посмотрел.

— Ты ни о чем не хочешь спросить меня, Майкл?

— Хм, хм, нет.

— Ты уверен?

— Хм.

Минуту мы молчали. Казалось, что прошла вечность. И тут он сказал:

— Я видел твои фотографии.

— Какие фотографии?

— Твои фотографии, Ла Тойя.

— Этого не может быть.

— Я докажу тебе: на одной, например, ты со змеей... На другом — в мохнатом купальном халате. На третьей — ты приложила палец к губам, будто хочешь сказать: « Ш-ш-ш!»

— Боже мой, они в самом деле у тебя!

— Да,— сказал он и засмеялся. — И я нахожу их великолепными. Дайане Росс они тоже понравились, а Фрэнк Дилео просто-таки восхищен.

— Они все видели их?

— Да. Этот выпуск будет продан большим тиражом, чем какой-либо другой в истории «Плейбоя».

Типично для Майкла: он всегда думал о рекордных тиражах. И, как всегда, он оказался прав: этот выпуск разошелся мгновенно. Но затем брат вдруг посерьезнел:

— Ла Тойя, ты должна мне сказать, почему сделала это. Раньше ты сразу же звала маму и бросала в меня чем попало, когда я входил в твою спальню, а ты была в бикини.

Теперь же ты позируешь перед объективом. Я нахожу это потрясающим, но не могу в это поверить. Почему?

— Ну...

— Подожди! Я сам скажу тебе, почему.

— Давай, Майкл.

Меня это забавляло. Майкл очень проницательный, но всего не мог знать и он.

— О'кей,— сказал он взволнованно, как детектив, который раскручивает уголовное дело.— Первая причина в том, что ты хотела вправить мозги Джозефу, дать ему понять, что он не смеет тебе указывать. Ты хотела показать, что уже взрослая и можешь принимать свои решения.

У меня не было слов.

— Вторая причина — ты хотела свести счеты с религией.

— О, бог мой!— простонала я.

— А теперь третья причина. Я не знаю, так это или не так, но ты хотела расквитаться с матерью. Я надеюсь, что здесь я ошибаюсь, Ла Тойя?

Но ты прав и в этом, подумала я.

— Я никогда никому об этом не рассказывала, Майкл. Откуда ты знаешь, о чем я думала?

— Потому,— сказал он, — что это были причины, из-за которых я написал «Плохой».

Поэтому я делал такие телодвижения и гладил себя в видео-клипах. Я хотел им показать, что они не имеют надо мной никакой власти. Когда я услышал, что ты позировала для «Плейбоя», сразу понял, почему. Сначала ты ненавидела это, но знала, что должна это сделать, чтобы показать всем, что вправе сама собой распоряжаться. И они вынуждены будут изменить свое мнение о тебе.

Для меня тогда было очевидным, что Майкл так же взбунтовался, как и я. С первого исполнения «Плохого» и видеоклипа «Оставь меня одного» мой брат представил миру совершенно новую личность. Он стал вдруг агрессивным, а не жертвой. Спустя месяцы после того разговора, когда я многое передумала о своей семье, я увидела в работе моего брата то, что он увидел в моих фотографиях в «Плейбое». С той лишь разницей, что с помощью слов и эпизодов из фильма он еще отчетливее, а для меня — больнее, нарисовал картину, что же это все-таки значит — вырасти в семье Джексонов.Считаю, что видеоклипы моего брата самые лучшие из всех, которые когда-либо были созданы. Но мне трудно совместить два обстоятельства: то, что никто не любил и не любит детей так сильно, как Майкл, и то, что он так выразительно и беспощадно показывает насилие. Например, сцена из фильма, где маленькую девочку толкают, бьют, сбивают с ног, — я просто не могу это видеть. Потому что для меня это не просто эффектный эпизод, а реальное воспоминание. В различных клипах Майкла (а также и других моих братьев) отношения рушатся из-за предательства, интриг и преследований. А Майкл Джексон всегда избегает боли, потому что он непобедим, невидим, недосягаем или непробиваем. Но это же фантазии каждого ребенка, с которым жестоко обращались в детстве. О многом говорит и то, что Майкл в своих песнях и видеоклипах, как правило, выступает спасителем. Из всех видео, сделанных Майклом, «Триллер» я нахожу самым ужасным. Монстр с покрытым шрамами лбом и желтыми глазами — Джозеф. Иногда я спрашиваю себя, что думал при этом мой брат и наполнял ли он эти картины теми же чувствами, что и я. Затем я начинаю сомневаться, имею ли право задавать этот вопрос».