«Выгода иногда щеголяет в костюме истины…»

…Что-то оленье было в Лене Карпинском. Он и нес себя как благородный олень, когда увидела его впервые в редакции «Комсомолки».

Он появился вместе с соавтором Федором Бурлацким, принеся статью «На пути к премьере». Оба работали в «Правде», «Правда» с публикацией тянула, хитрила. «Комсомолка» опубликовала сразу. Шел 1967-ой год, время «оттепели».

Статья прогремела. И переломила карьеру и судьбу красавца и умницы.

Сын старого большевика Вячеслава Карпинского, сподвижника Ленина, выпускник философского факультета МГУ, он начинал как комсомольский деятель в городе Горьком и дорос до секретаря ЦК ВЛКСМ.

Ходил рассказ о том, как он топал ногами и кричал на одного из редакторов «Комсомольской правды: «Мы вам Кочетова в обиду не дадим!» Будущий диссидент защищал бездарного официозного литератора.

У Достоевского есть мысль: «Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?».

Выяснилось, что смена убеждений, происходящая при поворотах исторического колеса, - вещь ничуть не зазорная, а вполне естественная. Если ей предшествует серьезная внутренняя работа.

Статья «На пути к премьере» внятно настаивала на отмене чиновной цензуры в театре. Читай, партийной цензуры. Это было неслыханно. За неимением иной, самой главной общественной трибуной оставался театр Эфроса, Ефремова, Любимова. Наравне с журналом «Новый мир» Твардовского. Отпустить их на волю? Всё отлично читалось между строк.

Скандал разразился в день выхода статьи.

Обоих «инсургентов» попросили вон из Правды. Карпинский пострадал серьезнее Бурлацкого. Бурлацкий попал в ЦК, в среду либеральных советников коммунистических бонз, Карпинского отправили на пересидку в Известия, откуда снова прогнали. В конце концов, его вызовут на комиссию партийного контроля ЦК, куда он придет, по совету жены Люси, весь в белом, чем окончательно разозлит номенклатуру. У него уже имелся опыт угрозы исключения из партии.

Женатый первым браком на Регине, родившей ему двух сыновей, он влюбился в актрису Хитяеву. Ему поставили ультиматум: или прекратишь связь, или лишишься партбилета. Последнее означало конец продвижению по карьерной лестнице. Молодой честолюбец выбрал партбилет. Можно представить, какую цену заплатил он за отказ от любимой. Он запил и потом многократно срывался в запои.

На этот раз между партбилетом и верностью себе повзрослевший Лен выбрал верность себе. Комиссия исключит его из КПСС с формулировкой: «за взгляды, несовместимые со званием коммуниста и попытку организации антипартийной нелегальной деятельности». Деятельность была сугубо умственной.

Потеряв работу, этот семи пядей во лбу публицист нигде не мог устроиться. Анекдот: ездил по стране от какого-то бюро по архитектурным памятникам, продавая бюсты Ленина и таким образом зарабатывая гроши. Друзья устроили в профсоюзное издательство, томился там и записывал в бесчисленных блокнотах свои размышления. Позднее, разбирая мешки записей, он и жена Люся будут говорить: «наша Нобелевка».

С началом перестройки Лен возглавит газету "Московские новости". Его статьи в "Московских новостях" – праздник интеллекта…

18 мая 1990 года «Комсомолка» опубликовала нашу с ним беседу «Выгода иногда щеголяет в костюме истины…». И сегодня она читается, как 19 лет назад.

Вот фрагмент:

- Почему мы такие, ска­жи!.. Вопрос не к тебе, и да­же не вопрос...

- Это вопрос. И многократ­но описанный. Наиболее выра­зительным мне кажется образ Золя… компрачикосы, которых выращивали, люди в кувшинах. Сам не замечаешь, как принимаешь уродливые формы.

За долгое время ста­линского «кувшина» мы при­няли форму иерархических от­ношений вместо свободных. Это значит, что один другим все время помыкает, а другой постоянно стоит на коленях. Просто такая рабочая взаимо­связь. Ну и бесконечный де­фицит, отсутствие собствен­ности, следовательно, твердой основы, достоинства личности.

Человек, целиком зависимый от государства,- пешка, но небезобидная. Если он полу­чает только из казенного раздатка, он начинает толкать­ся в социальной очереди, от­пихивать других, следить, ко­му сколько досталось, кто ку­да раньше тебя пролез.

Озлоб­ленность, недоверие - все очень четко выводится из на­шей системы. Огромная ар­мия людей, пленных госсекто­ра, временщиков, которых пе­реломали и которые перело­мали себя, быть может, еще в юности, – форма кувшина.

А теперь давно привыкли. Они не виноваты, эти люди на иж­дивении, лишенные всего. Го­сударство вошло с ними во взаимообмен: отняв у них свободу самоопределения, на­делило свободой безответст­венности. Но обмен-то отчасти взаимовыгодный. Попробуй, поверни к свободе всю эту ар­мию, живущую в огромном «Доме Призрения», с их стра­хом перед состязательностью!

Я, например, тоже не люблю состязаний. И многие думают: да ну, на ушах стоять, из шкуры лезть... Это надо учи­тывать, как и то, что люди боятся не только лишиться насиженных мест или постов, но и пересмотреть многие итоги прожитой жизни: этот психологический блок сильнее всего.

Радикализовать всю эту массу может прекращение подвоза продуктов к «Дому призрения», что уже происходит. Наконец-то Президент со своей экономической програм­мой ведет к тому, чтобы пред­принять нечто решительное. Не убоясь «пучины рыночной стихии», как пугало нас пра­вительство еще несколько ме­сяцев назад. Рынок - не пу­чина, а порядок.

Рынок - ве­ликий организатор, а не хаос. Мы же не хотели этого знать и, как всегда, упускали вре­мя…