Судьба рыжего

В одном его интервью прозвучал вопрос о страшном одиночестве, какое исходит от его стихов. Он ответил: «Да, так и есть. Ахматова сказала то же самое о первых моих стихах, которые я ей принес в шестьдесят втором году. Буквально то же самое». Его друг, поэт, уточнил в некрологе: «Иосиф Бродский обладал той артистической и этической свободой, за которую приходится платить чистоганом, то есть одиночеством».

Над одним из лучших фрагментов его прозы стоило бы зарыдать, не удерживай вас от того сухой стиль изложения:

«Сегодня мне сорок пять лет. Я сижу голый по пояс в гостинице «Ликабетт» в Афинах, обливаясь потом и поглощая в огромных количествах кока-колу. В этом городе я не знаю ни души... Я брел по какой-то бесконечной главной улице, с ревущими клаксонами, запруженной то ли людьми, то ли транспортом, не понимая ни слова, - и вдруг мне пришло в голову, что это и есть тот свет, что жизнь кончилась, но движение продолжается; что это и есть вечность. Сорок пять лет назад мать дала мне жизнь. Она умерла в позапрошлом году. В прошлом году - умер отец. Их единственный ребенок, я, идет по улицам вечерних Афин, которых они никогда не видели и не увидят. Плод их любви, их нищеты, их рабства, в котором они и умерли, их сын свободен...».

Ему было отказано во въезде на родину, чтобы похоронить мать, а потом - чтобы похоронить отца.

В речи на стадионе в Анн-Арборе перед выпускниками Мичиганского университета, профессором которого станет в эмиграции, он скажет несколько простых вещей: «Старайтесь быть добрыми к своим родителям... старайтесь не восставать против них, ибо, по всей вероятности, они умрут раньше вас, так что вы можете избавить себя по крайней мере от этого источника вины, если не горя».

Еще он посоветует: «Старайтесь не обращать внимания на тех, кто попытается сделать вашу жизнь несчастной. Таких будет много - как в официальной должности, так и самоназначенных. Терпите их, если вы не можете их избежать, но как только вы избавитесь от них, забудьте о них немедленно».

И еще: «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы... Каким бы ни отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т.д.».

Исключительные ум и достоинство отольют личный опыт в безукоризненные формулы. * * * Он хлебнул на этой земле всего: режимного существования в СССР, включающего тюремные нары и ссылку; любви, включащей предательство; славы, включающей отчаяние, неврастению и страх смерти; смерти в США, включающей полное освобождение.

В советском суде, судившем его за тунеядство, на вопрос, почему он не работал, последовал ответ: «Я работал. Я писал стихи». Вошедшая в историю позорная судья Савельева спрашивала: «А кто это признал, что вы поэт?» «Никто…» – отвечал он, в свою очередь интересуясь: «А кто причислил меня к роду человеческому?»

Ему было двадцать четыре, и подруга его, семидесятипятилетняя Анна Ахматова, говорила: «Рыжему делают судьбу».

Он был рыжий. Он был еврей. Он был нелепый. Он окончил всего восемь классов и больше никогда и нигде не учился. В дальнейшем – только самообразование. Самостояние. Самоосуществление.

Он жил с мамой-бухгалтером и папой-фотокорреспондентом в знаменитом доме Мурузи на Литейном, где до него проживали Гиппиус с Мережковским. Носил длинные волосы, брюки дудочкой, ходил развинченной «свинговой» походочкой, умирал от запретных Люка Эллингтона и Эллы Фитцджералд, которых слушал по ночам по старому отцовскому радиоприемнику, тоже запрещенному.

Со счетчиком Гейгера пропадал в геологических партиях - то в горах Тянь-Шаня, то в Якутии, то на Белом море, то на Дальнем Востоке. Вся страна искала уран, и он искал уран. Заработав за какой-то срок гроши, остальное время жил на эти гроши, чтобы не висеть ни у кого на шее.

Томик Баратынского произвел на него сильнейшее впечатление: он вошел в поэзию и пропал в ней. Тут же бросил экспедиции, решив, что с него хватит. Но до того вместе с двумя коллегами решил угнать самолет, чтобы переправиться за границу. Самолет был учебный, без людей. Дело происходило в Самарканде. Попытка не удалась. По возвращении в Ленинград был схвачен и брошен в КПЗ. На трое суток. Через трое суток отпущен. Когда судья Савельева судила его за тунеядство, ему было почти все равно. «К несчастью - а может быть, и к счастью для меня, - приговор по времени совпал с большой моей личной драмой, с изменой любимой женщины...».

Его любила самая красивая женщина Ленинграда - Марина Басманова. А он любил ее. Кажется, больше, чем она его. Может, не сначала, но потом.

Юная прелестная Мария, знатная итальянка русского происхождения, стала его женой на склоне его лет. Хотя о склоне в те дни никто и подумать не мог. Мария – в Нью-Йорке – родила Иосифу дочь. Марина – еще в Ленинграде – родила Иосифу сына.

Сын Андрей приезжал в Венецию на перезахоронение праха Бродского, год простоявшего в специальной нише в церкви в Нью-Йорке.

В 1987-м ему была присуждена Нобелевская премия по литературе. В 1989-м он, зная, написал:

Век скоро кончится, но раньше кончусь я.

Он жил на тех вершинах духа, где сильно разрежен воздух, где все видно, а дышать больно.