Звезды9 февраля 2011 22:00

Шоу «Прожектёрдядячестныхправил»: - Ну что, брат Пушкин? - Да по-всякому, - говорит

Телевизионные вострословы Саша Болтало, Ваня Брюзгант, Сережа Белослов и Гарик Бубнилоян обсуждают новости от 10 февраля 1837 года и находят их вполне еще свежими

Источник:kp.ru

По понятиям, по теперешним, – еще не известно, рейтинговый ли поэт Пушкин. Понятно, что великий, понятно, что «наше все», - но рядом с теми, кому чаще всего выпадают наши прайм-таймы, ставить как-то неловко… Одним словом, сегодня – 174 года со дня трагической смерти литератора, вокруг которой разгорелись страсти настолько нешуточные, что нервируют в обществе все жилы и прожилки: каждую, впрочем, по-своему. Отчего, почему? Мы и решили поручить обсуждение (вымышленное, конечно) животрепещих событий 10 февраля 1837 года вполне рейтинговым телеведущим (и сходство их с ведущими реальными, конечно, тоже иллюзия). 1. Мордантес и партизаны враждующих сторон (Тишина в студии. Четверо за столом, заваленным многотомниками настолько, что от Саши Болтало остается одна голова. Она, впрочем, увенчана игривым лавровым венком и разговаривает будто сама с собой. Трое в цилиндрах косят лиловым глазом) Болтало (страстно и пылко): - Лициний, зришь ли ты, на быстрой колеснице, венчанный лаврами, в багряной ветунице, летит, летит Ветулий молодой… Белослов (сбивая вдруг Болтало с мысли): - Саша, прости за интимный вопрос, - а Ветулий со своим самоваром или без? И куда летит – а то в свете ж много всяких Мальдивов… Брюзгант (решительно вынимая из-под стола закатившуюся в бессильной ярости голову Болтало): - Друзья, я предлагаю оставить в покое молодого Ветулия, у него и без того ветуница багряная, но главное, он хоть чем-то прикрыт, и мы можем твердо сказать, что Ветулий – это не Настя Волочкова… (падает со стула от хохота, успевая все же подмигнуть кому-то из скрытых от объектива зрителей; смех в зале) Белослов (пока Брюзгант не вернулся): - Кстати, Волочкова же партийная, так вот однопартийцы исследовали все тонкости на ее мальдивских фото и обещают пропесочить. Бубнилоян (просыпаясь ужо): - Ну да, хорош на Мальдивах песочек. А пропесочивать прямо там будут? Брюзгант (нетерпеливо): - … При чем тут Волочкова!? Оставим их с Ветулием вдвоем – и давайте все же поговорим о событиях серьезных и неожиданных. Итак, сегодня 10 февраля и ровно в этот день в 1837 году произошло то, ради чего мы сегодня собрались… Ну, вспомнили? Бубнилоян: … А, да, в тот год Лукашенко был избран президентом Белоруссии! Брюзгант (назидательно): - Гарик, про Лукашенко мы шутили последние 17 программ, а сегодня у нас есть новости посвежее. Давайте послушаем, что нашел в этих книжках Саша… Болтало (торопясь, пока слово дали): - Накануне 10 февраля в министерстве внутренних дел появилось донесение о смертельной ране, полученной в перестрелке многодетным отцом П. Бумага эта легла между донесением о «покусах супругов Биллинг кошкой, подозреваемой в бешенстве», и донесением о грабеже и отравлении «содержательницы известных женщин»… Белослов: - С бешеными кошками лучше не связываться, точно. Бубнилоян: - А кто этот П.? Что-то знакомое, мне кажется. Брюзгант (со значением): - Да, Гарик, это имя знакомое каждому русскому человеку… (Зрителям в камеру – как умник умникам) «Капитанская дочка»! Как же, читали, - весело шептал в Рождество любой олигарх, спускаясь с яхты на берег «острова миллионеров»… Белослов (не пряча усилия мысли): - Может, есть варианты ответов? Подсказки, звонок другу? (Все шумно листают книги. Голова Болтало терпеливо ждет слова). Бубнилоян: - У Лермонтова есть «Парус одинокий» - тоже на П… Вот еще есть – Пришвин. Может, как раз от слова «пришить» - и тут же у нас убийство? Брюзгант: - Нет, Гарик, я – в отличие от вас - готовился к программе, и теперь могу сказать точно: это Пушкин. 10 февраля скончался поэт, убитый на дуэли французом Дантесом и оставивший вдову и четырех сирот. А что случилось потом – послушаем Сашу, друзья. Ведь после дуэли все кинулись с сочувствиями к… Болтало: - … К Дантесу. Вся знать, все сливки… Белослов: - Рублевские? Это что, и Наоми? А ведь мы тут ее встречали, как родную… Брюзгант: - Подожди, Сережа, при чем тут Наоми. Болтало: - Вот депеша саксонского посланника Карла фон Лютцероде от 11 февраля: “При наличии в высшем обществе малого представления о гении Пушкина и его деятельности не надо удивляться, что только немногие окружали его смертный одр, в то время как нидерландское посольство атаковывалось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения молодого человека”. Белослов: - А, понял, почему в нидерландское посольство. Покурить, успокоиться, - куда ж еще бежать, как не к голландцам? А потом давай партизанить. Вот, пожалуйста, слова секунданта Пушкина, Данзаса: “Партизаны враждующих сторон разделились весьма странным образом, например: … князь Б. был за Пушкина, а кягиня, жена его, против Пушкина, за Дантеса”… Брюзгант: - Как говорится, муж да жена – один партизан и одна сатана. Бубнилоян: - Если серьезно, странно как-то. Что, все побежали сочувствовать к убийце? А Пушкин? Болтало (листая книжку): - У Пушкина тоже хватало друзей, но не в высших эшелонах, там он был чужаком, – я вот смотрю, свидетели чаще пишут про кружок канцлера Нессельроде и его злобной жены, друживших с голландским посланником Геккереном, который усыновил великовозрастного Дантеса. Брюзгант: - Да, друзья, это факт. Усыновил – чтобы снять вопросы. А вопросы были. И вот какие ответы на них дал князь А. Н. Трубецкой: “Не знаю, как сказать, он ли жил с Дантесом или Геккерен жил с ним… В то время в высшем обществе было развито бугрство”. Болтало: Ну да, жили дружно друг с другом и делали пакости. А девицы у них были для отвода глаз. Ну это как сейчас, например… Бубнилоян: - … Только без имен! Не произноси имен, дорогих нашим зрителям – зачем лишать их последних иллюзий? Бубнило (хмыкая): - Ну хорошо. Как говаривал друг Пушкина поэт Вяземский, “старик Геккерен был известен своим распутством”. А в его “голубоватой” гламурной тусовке и сынки с серьезными фамилиями, и даже министр просвещения Уваров, любивший триединство “самодержавие – православие - народность”. Бубнилоян: - Но те же молодые люди при первом же удобном случае смывались за границу и возвращаться не спешили. Вот я вспоминаю, как-то, знаете, слышал по радио известную девушку К., которая была недовольна своей “говнородиной”. Запах плохой, что ли? А Пушкину вот “обломки самовластья” мерещились – но запахи родины его не пугали. Брюзгант: - В тех продвинутых парнях подозревали потом авторов анонимных глумлений над Пушкиным (ему подсылали письма, помните, про жену и “орден рогоносцев”?). Но – ничего не доказано по сей день (в этом деле больше старались закопать, чем раскопать). Один из очень уж подозреваемых и способных на “гнусности” – князь Петр Долгоруков – по молодости жил с юношей Гагариным, потом был осужден за анонимно-пасквильное письмо графу Воронцову, а в конце концов был записан в “одни из первых русских политэмигрантов”… Белослов (листая книжку): - Вот – не про него? “Васисуалий Лоханкин и трагедия русского либерализма”! Бубнилоян: - Нет, это же не Пушкин – ты что, по-русски читать не умеешь? Но я другое не понял. Вот понаехали тут Геккерены, Дантесы – и давай наших поэтов бить. А публика им что – спасибо? Болтало: - Ничуть. Пару дней, пока власти не определились, государственные люди спешили с сочувствием к Дантесу. А среди разномастных слоев населения (С. Карамзина пишет про них - “второе общество”) шли уже другие вибрации – не пора ли мочить француза? Бубнилоян: - Говоря по-французски, алонз-энфан-же-не-сви-па-дом-же-сви-па-порог-али-пуркуа-па-мордантес? Брюзгант: - Мордантес – не мордантес, но свидетель Н.М. Смирнов описал, как патриоты дали отпор Геккерену. Тот кинулся перед отъездом из России распродавать имущество – и “многие воспользовались сим случаем, чтобы сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него”… Представь себе, Гарик, вот я подхожу к тебе и… Бубнилоян: - Почему ко мне, а не к Саше? Слушайте, что-то я разволновался. Первое, второе общество, - это как у нас, одни до МКАДа, другие за МКАДом? Брюзгант: - Ну, успокойся уже, Гарик. Бубнилоян: - Давайте перекусим, что ли – вот, знаете, у декабриста Рылеева были знаменитые завтраки: водка, квашеная капуста и ржаной хлеб. Все свое, с огорода. Белослов: - А огурчики как же? А картошечка? Картоху предлагаю сюда же – ее как раз при Николае I стали уже по указу насаждать, как кукурузу при Хрущеве. С тех пор не могу без картошечки. Брюзгант (вскочив из-за стола, как из табакерки): Вкусно, полезно, недорого. Рекламная пауза, не переключайтесь! 2. Спецслужбы, женщины, Коррупция Петровна Брюзгант (смахивая капусту с щеки): - Ну что ж, продолжим. А куда смотрели спецслужбы? Вот скажите, друзья, верите ли вы, что нельзя было все это предотвратить? Белослов (тщательно пережевывая): - Кто ш теперь ражберет эти шплошные неяшношчи? Брюзгант (задорно хрустнув огурцом): - Я не случайно задал этот вопрос. Потому что сейчас – я уже вижу – к нам спешит гостья, которая знает о спецслужбах не понаслышке. Итак, встречайте, друзья, у нас в гостях знаменитая Анна Распечатман, прослывшая во всем мире как знаменитая шпионка. Вот она, прям с обложек красивых журналов!.. Здравствуйте, Анна, мы тут говорили о… Распечатман (торолпиво): - Да-да, я все прослушивала… (пожимая плечами) Привычка. Белослов (жизнерадостно): - О! Со своей привычкой – в мужской монастырь? Мне кажется, ее стоит сначала обыскать, а то видит око, да как-то не терпится. (Рука Распечатман тянется к пистолету, но на привычном месте его нет, вот черт). Брюзгант с Бубнилояном (успев упасть от такой ржачки, поднялись и хором): - А про чудное мгновенье – слабо? Анна, мы готовы быть вашими секундантами, но сначала скажите, что за представление устроил шеф жандармов Бенкендорф? Распечатман (в недоумении): - По-моему, операция была проведена блестяще. Вот, пожалуйста, цензор А. В. Никитенко вспоминает: “Тело было вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях”. Потом, как известно, гроб с телом отправлен под надзором к месту захоронения, на Псковщину, в Святогорский монастырь. И никаких эксцессов! Да спецслужбам за это спасибо надо… Болтало (перебивая): - Может, Пушкина власти не любили? Вот в том же 1837 году заболел Бенкендорф – так государь проводил у его постели часы, “и плакал над ним, как над другом и братом”. А тут – отделался записочкой умирающему: “Любезный друг Александр Сергеевич, если не суждено нам видеться на этом свете, прими мой последний совет: старайся умереть христианином”. Распечатман (сухо): - Я бы в таких материях была деликатнее. Бенкендорф, шеф жандармов, действовал по ситуации. В стране неспокойно. Над душой висят эти сибирские, ну, декабристы… И потом, в той записке Николай I еще приписал: “О жене и детях не беспокойся, я беру их на свое попечение”. Брюзгант: - Между прочим, после этого сигнала, да еще и после того, как Николай назвал Геккерена “канальей”, - все “первое общество” и кинулось прочь от Геккерена к Пушкину. У того – ни души не осталось… Белослов: - … А в квартире Пушкина, говорят, стену пришлось выломать от внезапного наплыва серьезных людей. Бубнилоян (вычитав что-то наконец): - Вот еще забавно. В том же году, летом, российская знать вовсю веселилась в Баден-Бадене (не путать с Куршевелем!) с теми же Дантесом и Геккереном. И у грустного брата царя (это князь Одоевский вспоминает), у Михаила Павловича, “графиня Соллогуб-мать спросила о причине его расстройства – он отвечал: “Кого я видел? Дантеса!” – “Воспоминание о Пушкине вас встревожило?” – “О нет! Туда ему и дорога!” – “Так что же?” – “Да сам Дантес! Бедный! – подумайте, ведь он солдат”. Брюзгант: - Понятно. Но у меня вопрос к Анне – как вам жена поэта? Нужна ли женщине такая особая забота государя? Николай ведь и до смерти Пушкина был к ней внимателен… Распчатман (задумчиво): - Знаете, мои друзья могут иной раз, посидев хорошо, спеть “Не думай о секундах свысока” – кстати, это не Пушкина слова?.. Брюзгант (живенько): - Нет, у Пушкина другое – “и быстрой ножкой ножку бьет”. Распечатман: - Жаль. Хотя тоже неплохо, похоже на кунфу… Так вот, каждая женщина – почему и не Наталья Гончарова? – всегда немного шпионка и все тайны остаются при ней. Бубнилоян: - Выходит, когда она хотела назвать второго сына Николаем, - она была на грани провала? Пушкин, я уверен, неспроста предложил ей взамен Григория. Брюзгант (дирижируя бурной дискуссией): - Не надо грязи, Гарик. О женщинах или хорошо, или ничего, так что давайте по существу. Что могло волновать власти больше похорон поэта – пусть и первого, но в невысоком чине и с пустым кошельком? Болтало: - 30 октября 1837 года первый состав из 8 вагонов прошел 21 версту от Питера до Царского Села. Позже под руководством генерала Клейнмихеля отстроят и дорогу до Москвы, на которую уйдет 64 миллиона, в три раза больше, чем в тогдашней Европе. И на чей-то вопрос о цене Николай ловко ответил: “Об этом знают только двое: Бог и Клейнмихель”… Белослов: - А что ему было говорить, - посылать всех к Коррупции Петровне? Распечатман (кокетливо зачитывая): - А вот еще. Николая I взбесил харьковский генерал-губернатор Николай Долгоруков, стибривший 43 тысячи казенных рублей серебром: “Гадко, мерзко, отвратительно”… Брюзгант (придвигаясь поближе): - И что же, он его отрешил? Распечатман (сдержанно): - Все порешилось само собой – губернатор скончался. Отрешить кого-то у нас – сначала захотеть надо, а потом еще и успеть! Брюзгант : - Что мы имеем? Николай I решительно возглавил патриотический порыв публики. Потому что наведение порядка в стране не самоцель: главное – кто его наводит. И кто, соответственно, Пушкина хоронит. Белослов (одобрительно): - Сам в могилу свел, сам похоронил, сам всех успокоил. И сироток, и вдову ободрил. Распечатман (кисло): - Фу, как грубо. (отодвигаясь к Брюзганту) А вас, Ваня, я попрошу после программы остаться. Бубнилоян: - С точки зрения государственной - умер простой камер-юнкер, некрасивый муж первой красавицы, на самый заботливый папаша. Отчего же загадок в этой трагедии до сих пор тьма? Болтало: - Потому что он, как ни банально звучит, был и есть первый поэт России. И вот хорошие слова у литературоведа Лотмана: “Каждая эпоха имеет два лица: лицо жизни и лицо смерти. Они смотрятся друг в друга и отражаются одно в другом. Не поняв одного, мы не поймем и другого”… Брюзгант: - Отнимите у Саши зеркало – хватит уже любоваться… Друзья, подведем итоги. Завершить программу о народном поэте, думаю, правильнее всего народной же песней… Итак, в исполнении “Прожектёрдядячестныхправил” и Анны Распечатман – хит сезона: “Ваенги да Ваенги, да неподшиты стареньки»!

По понятиям, по теперешним, – еще не известно, рейтинговый ли поэт Пушкин. Понятно, что великий, понятно, что «наше все», - но рядом с теми, кому чаще всего выпадают наши прайм-таймы, ставить как-то неловко… Одним словом, сегодня – 174 года со дня трагической смерти литератора, вокруг которой разгорелись страсти настолько нешуточные, что нервируют в обществе все жилы и прожилки: каждую, впрочем, по-своему. Отчего, почему? Мы и решили поручить обсуждение (вымышленное, конечно) животрепещих событий 10 февраля 1837 года вполне рейтинговым телеведущим (и сходство их с ведущими реальными, конечно, тоже иллюзия).

1. Мордантес и партизаны враждующих сторон

(Тишина в студии. Четверо за столом, заваленным многотомниками настолько, что от Саши Болтало остается одна голова. Она, впрочем, увенчана игривым лавровым венком и разговаривает будто сама с собой. Трое в цилиндрах косят лиловым глазом)

Болтало (страстно и пылко): - Лициний, зришь ли ты, на быстрой колеснице, венчанный лаврами, в багряной ветунице, летит, летит Ветулий молодой…

Белослов (сбивая вдруг Болтало с мысли): - Саша, прости за интимный вопрос, - а Ветулий со своим самоваром или без? И куда летит – а то в свете ж много всяких Мальдивов…

Брюзгант (решительно вынимая из-под стола закатившуюся в бессильной ярости голову Болтало): - Друзья, я предлагаю оставить в покое молодого Ветулия, у него и без того ветуница багряная, но главное, он хоть чем-то прикрыт, и мы можем твердо сказать, что Ветулий – это не Настя Волочкова… (падает со стула от хохота, успевая все же подмигнуть кому-то из скрытых от объектива зрителей; смех в зале)

Белослов (пока Брюзгант не вернулся): - Кстати, Волочкова же партийная, так вот однопартийцы исследовали все тонкости на ее мальдивских фото и обещают пропесочить.

Бубнилоян (просыпаясь ужо): - Ну да, хорош на Мальдивах песочек. А пропесочивать прямо там будут?

Брюзгант (нетерпеливо): - … При чем тут Волочкова!? Оставим их с Ветулием вдвоем – и давайте все же поговорим о событиях серьезных и неожиданных. Итак, сегодня 10 февраля и ровно в этот день в 1837 году произошло то, ради чего мы сегодня собрались… Ну, вспомнили?

Бубнилоян: … А, да, в тот год Лукашенко был избран президентом Белоруссии!

Брюзгант (назидательно): - Гарик, про Лукашенко мы шутили последние 17 программ, а сегодня у нас есть новости посвежее. Давайте послушаем, что нашел в этих книжках Саша…

Болтало (торопясь, пока слово дали): - Накануне 10 февраля в министерстве внутренних дел появилось донесение о смертельной ране, полученной в перестрелке многодетным отцом П. Бумага эта легла между донесением о «покусах супругов Биллинг кошкой, подозреваемой в бешенстве», и донесением о грабеже и отравлении «содержательницы известных женщин»…

Белослов: - С бешеными кошками лучше не связываться, точно.

Бубнилоян: - А кто этот П.? Что-то знакомое, мне кажется.

Брюзгант (со значением): - Да, Гарик, это имя знакомое каждому русскому человеку… (Зрителям в камеру – как умник умникам) «Капитанская дочка»! Как же, читали, - весело шептал в Рождество любой олигарх, спускаясь с яхты на берег «острова миллионеров»…

Белослов (не пряча усилия мысли): - Может, есть варианты ответов? Подсказки, звонок другу?

(Все шумно листают книги. Голова Болтало терпеливо ждет слова).

Бубнилоян: - У Лермонтова есть «Парус одинокий» - тоже на П… Вот еще есть – Пришвин. Может, как раз от слова «пришить» - и тут же у нас убийство?

Брюзгант: - Нет, Гарик, я – в отличие от вас - готовился к программе, и теперь могу сказать точно: это Пушкин. 10 февраля скончался поэт, убитый на дуэли французом Дантесом и оставивший вдову и четырех сирот. А что случилось потом – послушаем Сашу, друзья. Ведь после дуэли все кинулись с сочувствиями к…

Болтало: - … К Дантесу. Вся знать, все сливки…

Белослов: - Рублевские? Это что, и Наоми? А ведь мы тут ее встречали, как родную…

Брюзгант: - Подожди, Сережа, при чем тут Наоми.

Болтало: - Вот депеша саксонского посланника Карла фон Лютцероде от 11 февраля: “При наличии в высшем обществе малого представления о гении Пушкина и его деятельности не надо удивляться, что только немногие окружали его смертный одр, в то время как нидерландское посольство атаковывалось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения молодого человека”.

Белослов: - А, понял, почему в нидерландское посольство. Покурить, успокоиться, - куда ж еще бежать, как не к голландцам? А потом давай партизанить. Вот, пожалуйста, слова секунданта Пушкина, Данзаса: “Партизаны враждующих сторон разделились весьма странным образом, например: … князь Б. был за Пушкина, а кягиня, жена его, против Пушкина, за Дантеса”…

Брюзгант: - Как говорится, муж да жена – один партизан и одна сатана.

Бубнилоян: - Если серьезно, странно как-то. Что, все побежали сочувствовать к убийце? А Пушкин?

Болтало (листая книжку): - У Пушкина тоже хватало друзей, но не в высших эшелонах, там он был чужаком, – я вот смотрю, свидетели чаще пишут про кружок канцлера Нессельроде и его злобной жены, друживших с голландским посланником Геккереном, который усыновил великовозрастного Дантеса.

Брюзгант: - Да, друзья, это факт. Усыновил – чтобы снять вопросы. А вопросы были. И вот какие ответы на них дал князь А. Н. Трубецкой: “Не знаю, как сказать, он ли жил с Дантесом или Геккерен жил с ним… В то время в высшем обществе было развито бугрство”.

Болтало: Ну да, жили дружно друг с другом и делали пакости. А девицы у них были для отвода глаз. Ну это как сейчас, например…

Бубнилоян: - … Только без имен! Не произноси имен, дорогих нашим зрителям – зачем лишать их последних иллюзий?

Бубнило (хмыкая): - Ну хорошо. Как говаривал друг Пушкина поэт Вяземский, “старик Геккерен был известен своим распутством”. А в его “голубоватой” гламурной тусовке и сынки с серьезными фамилиями, и даже министр просвещения Уваров, любивший триединство “самодержавие – православие - народность”.

Бубнилоян: - Но те же молодые люди при первом же удобном случае смывались за границу и возвращаться не спешили. Вот я вспоминаю, как-то, знаете, слышал по радио известную девушку К., которая была недовольна своей “говнородиной”. Запах плохой, что ли? А Пушкину вот “обломки самовластья” мерещились – но запахи родины его не пугали.

Брюзгант: - В тех продвинутых парнях подозревали потом авторов анонимных глумлений над Пушкиным (ему подсылали письма, помните, про жену и “орден рогоносцев”?). Но – ничего не доказано по сей день (в этом деле больше старались закопать, чем раскопать). Один из очень уж подозреваемых и способных на “гнусности” – князь Петр Долгоруков – по молодости жил с юношей Гагариным, потом был осужден за анонимно-пасквильное письмо графу Воронцову, а в конце концов был записан в “одни из первых русских политэмигрантов”…

Белослов (листая книжку): - Вот – не про него? “Васисуалий Лоханкин и трагедия русского либерализма”!

Бубнилоян: - Нет, это же не Пушкин – ты что, по-русски читать не умеешь? Но я другое не понял. Вот понаехали тут Геккерены, Дантесы – и давай наших поэтов бить. А публика им что – спасибо?

Болтало: - Ничуть. Пару дней, пока власти не определились, государственные люди спешили с сочувствием к Дантесу. А среди разномастных слоев населения (С. Карамзина пишет про них - “второе общество”) шли уже другие вибрации – не пора ли мочить француза?

Бубнилоян: - Говоря по-французски, алонз-энфан-же-не-сви-па-дом-же-сви-па-порог-али-пуркуа-па-мордантес?

Брюзгант: - Мордантес – не мордантес, но свидетель Н.М. Смирнов описал, как патриоты дали отпор Геккерену. Тот кинулся перед отъездом из России распродавать имущество – и “многие воспользовались сим случаем, чтобы сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него”… Представь себе, Гарик, вот я подхожу к тебе и…

Бубнилоян: - Почему ко мне, а не к Саше? Слушайте, что-то я разволновался. Первое, второе общество, - это как у нас, одни до МКАДа, другие за МКАДом?

Брюзгант: - Ну, успокойся уже, Гарик.

Бубнилоян: - Давайте перекусим, что ли – вот, знаете, у декабриста Рылеева были знаменитые завтраки: водка, квашеная капуста и ржаной хлеб. Все свое, с огорода.

Белослов: - А огурчики как же? А картошечка? Картоху предлагаю сюда же – ее как раз при Николае I стали уже по указу насаждать, как кукурузу при Хрущеве. С тех пор не могу без картошечки.

Брюзгант (вскочив из-за стола, как из табакерки): Вкусно, полезно, недорого. Рекламная пауза, не переключайтесь!

2. Спецслужбы, женщины, Коррупция Петровна

Белослов (тщательно пережевывая): - Кто ш теперь ражберет эти шплошные неяшношчи?

Брюзгант (задорно хрустнув огурцом): - Я не случайно задал этот вопрос. Потому что сейчас – я уже вижу – к нам спешит гостья, которая знает о спецслужбах не понаслышке. Итак, встречайте, друзья, у нас в гостях знаменитая Анна Распечатман, прослывшая во всем мире как знаменитая шпионка. Вот она, прям с обложек красивых журналов!.. Здравствуйте, Анна, мы тут говорили о…

Распечатман (торолпиво): - Да-да, я все прослушивала… (пожимая плечами) Привычка.

Белослов (жизнерадостно): - О! Со своей привычкой – в мужской монастырь? Мне кажется, ее стоит сначала обыскать, а то видит око, да как-то не терпится.

(Рука Распечатман тянется к пистолету, но на привычном месте его нет, вот черт).

Брюзгант с Бубнилояном (успев упасть от такой ржачки, поднялись и хором): - А про чудное мгновенье – слабо? Анна, мы готовы быть вашими секундантами, но сначала скажите, что за представление устроил шеф жандармов Бенкендорф?

Распечатман (в недоумении): - По-моему, операция была проведена блестяще. Вот, пожалуйста, цензор А. В. Никитенко вспоминает: “Тело было вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях”. Потом, как известно, гроб с телом отправлен под надзором к месту захоронения, на Псковщину, в Святогорский монастырь. И никаких эксцессов! Да спецслужбам за это спасибо надо…

Болтало (перебивая): - Может, Пушкина власти не любили? Вот в том же 1837 году заболел Бенкендорф – так государь проводил у его постели часы, “и плакал над ним, как над другом и братом”. А тут – отделался записочкой умирающему: “Любезный друг Александр Сергеевич, если не суждено нам видеться на этом свете, прими мой последний совет: старайся умереть христианином”.

Распечатман (сухо): - Я бы в таких материях была деликатнее. Бенкендорф, шеф жандармов, действовал по ситуации. В стране неспокойно. Над душой висят эти сибирские, ну, декабристы… И потом, в той записке Николай I еще приписал: “О жене и детях не беспокойся, я беру их на свое попечение”.

Брюзгант: - Между прочим, после этого сигнала, да еще и после того, как Николай назвал Геккерена “канальей”, - все “первое общество” и кинулось прочь от Геккерена к Пушкину. У того – ни души не осталось…

Белослов: - … А в квартире Пушкина, говорят, стену пришлось выломать от внезапного наплыва серьезных людей.

Бубнилоян (вычитав что-то наконец): - Вот еще забавно. В том же году, летом, российская знать вовсю веселилась в Баден-Бадене (не путать с Куршевелем!) с теми же Дантесом и Геккереном. И у грустного брата царя (это князь Одоевский вспоминает), у Михаила Павловича, “графиня Соллогуб-мать спросила о причине его расстройства – он отвечал: “Кого я видел? Дантеса!” – “Воспоминание о Пушкине вас встревожило?” – “О нет! Туда ему и дорога!” – “Так что же?” – “Да сам Дантес! Бедный! – подумайте, ведь он солдат”.

Брюзгант: - Понятно. Но у меня вопрос к Анне – как вам жена поэта? Нужна ли женщине такая особая забота государя? Николай ведь и до смерти Пушкина был к ней внимателен…

Распчатман (задумчиво): - Знаете, мои друзья могут иной раз, посидев хорошо, спеть “Не думай о секундах свысока” – кстати, это не Пушкина слова?..

Брюзгант (живенько): - Нет, у Пушкина другое – “и быстрой ножкой ножку бьет”.

Распечатман: - Жаль. Хотя тоже неплохо, похоже на кунфу… Так вот, каждая женщина – почему и не Наталья Гончарова? – всегда немного шпионка и все тайны остаются при ней.

Бубнилоян: - Выходит, когда она хотела назвать второго сына Николаем, - она была на грани провала? Пушкин, я уверен, неспроста предложил ей взамен Григория.

Брюзгант (дирижируя бурной дискуссией): - Не надо грязи, Гарик. О женщинах или хорошо, или ничего, так что давайте по существу. Что могло волновать власти больше похорон поэта – пусть и первого, но в невысоком чине и с пустым кошельком?

Болтало: - 30 октября 1837 года первый состав из 8 вагонов прошел 21 версту от Питера до Царского Села. Позже под руководством генерала Клейнмихеля отстроят и дорогу до Москвы, на которую уйдет 64 миллиона, в три раза больше, чем в тогдашней Европе. И на чей-то вопрос о цене Николай ловко ответил: “Об этом знают только двое: Бог и Клейнмихель”…

Белослов: - А что ему было говорить, - посылать всех к Коррупции Петровне?

Распечатман (кокетливо зачитывая): - А вот еще. Николая I взбесил харьковский генерал-губернатор Николай Долгоруков, стибривший 43 тысячи казенных рублей серебром: “Гадко, мерзко, отвратительно”…

Брюзгант (придвигаясь поближе): - И что же, он его отрешил?

Распечатман (сдержанно): - Все порешилось само собой – губернатор скончался. Отрешить кого-то у нас – сначала захотеть надо, а потом еще и успеть!

Брюзгант : - Что мы имеем? Николай I решительно возглавил патриотический порыв публики. Потому что наведение порядка в стране не самоцель: главное – кто его наводит. И кто, соответственно, Пушкина хоронит.

Белослов (одобрительно): - Сам в могилу свел, сам похоронил, сам всех успокоил. И сироток, и вдову ободрил.

Распечатман (кисло): - Фу, как грубо. (отодвигаясь к Брюзганту) А вас, Ваня, я попрошу после программы остаться.

Бубнилоян: - С точки зрения государственной - умер простой камер-юнкер, некрасивый муж первой красавицы, на самый заботливый папаша. Отчего же загадок в этой трагедии до сих пор тьма?

Болтало: - Потому что он, как ни банально звучит, был и есть первый поэт России. И вот хорошие слова у литературоведа Лотмана: “Каждая эпоха имеет два лица: лицо жизни и лицо смерти. Они смотрятся друг в друга и отражаются одно в другом. Не поняв одного, мы не поймем и другого”…

Брюзгант: - Отнимите у Саши зеркало – хватит уже любоваться… Друзья, подведем итоги. Завершить программу о народном поэте, думаю, правильнее всего народной же песней… Итак, в исполнении “Прожектёрдядячестныхправил” и Анны Распечатман – хит сезона: “Ваенги да Ваенги, да неподшиты стареньки»!