Грачева.
Знаешь, Варсегов, когда кто-то заговаривает о выборах, мне всегда вспоминается одна история — простенькая, но много говорящая о времени и характерах.
Подруга моей мамы, тетя Валя, а для подчиненных хирург Валентина Ивановна С., дежурила в своей больнице в день выборов в июне 1991. На нескольких этажах располагались разные отделения, и всем больным предлагалось отдать свой голос. Для лежачих имелась переносная опечатанная урна, которую таскала медсестра. За сестрой ходил санитар с одолженной в процедурном кабинете ширмочкой — ведь должна была соблюдаться тайна голосования.
Все шло хорошо, «отстрелялись» вовремя. Энтузиазм был большой, проголосовали практически все. Больным был предложен праздничный ужин и даже устроен небольшой концерт. Потом все стихло, и дежурный персонал решил, наконец, тоже сесть за стол. Не успели выставить миску с салатиком — бежит сестра: «Старушка в реанимации очнулась, хочет голосовать!».
А куда ей, извините, голосовать, если урну уже спровадили в указанное время по указанному адресу? Беда.
Санитар аж поперхнулся: «Надо же, два вздоха до смерти — у-урну ей подавай!»
Валентина Ивановна, пообещав минут через двадцать его уволить, отправилась в палату.
Дело в том, что старушка была, во-первых, страшно вздорная, а во-вторых, можно сказать, своя, местная. Проще говоря, ее некуда было выписывать, комнату в коммуналке из-под нее как-то «выдернули» соседи, сын то ли сам умер, то ли был убит.
Ее держали в больнице из милости, хотя мест не хватало. Она уже несколько месяцев угасала. Но при этом старушка страшно костерила всех и вся, мучая и медиков, и других пациентов. Это была просто лютая старушка. И вот она стала помирать, получив место в реанимации, у поста медсестры, и несколько дней оставалась в полной прострации. Но когда Валентина Ивановна к ней вошла, старушка была уже живее всех живых, махала ручкой и требовала урну. Из старушки торчали трубки, волновать ее не хотелось.
«Через некоторое время принесем, - сказала хирург, - у нас не вы одна. Еще пожелания есть? Теплое питье?»
Старушка прошипела: «Приведите меня в порядок! Мне нужна одежда. Прическа. Губы подкрасить. Как положено».
Сестра закатила глаза, но была послана за бабушкиной блузкой и собственной помадой.
Спустя полчаса чистая сияющая перламутровыми губами пациентка полулежала на подушках, рядом сидела медсестра и читала ей листовки. Старушка сказала, что без этого и думать нечего отдать голос. Она задала пару вопросов про Макашова, заинтересовалась Ельциным, уточнила что-то про Рыжкова, сообщила, что фамилия ее ненавистного соседа тоже Бакатин и объявила, что готова.
В это время Валентина Ивановна, понимая всю преступность своего замысла, стояла над санитаром, мастерящим ящик из старой тумбочки. Терапевт шила из тряпки чехол. К старушке отправилась целая процессия голодных «фальсификаторов выборов». Валентина Ивановна лично несла дощечку и на дощечке - сварганенный на пишущей машинке бюллетень, где крупными буквами стояли имена и рядом квадратики, в которых можно ставить крестики.
Старушке помогли прихватить пальцами ручку, загородили ширмой и оставили с урной наедине. Шло время. Старушка кряхтела, постанывала и даже, вроде, хихикала. Несколько раз ее окликали. Наконец послышалось: «Забирайте!» Бубулю уложили. Урну куда-то приткнули и, наконец, сели за стол.
Потом все шло своим чередом, и больничная старушка, успев еще раз попасть «к людям» в свою старую палату, почила с миром. Про «урну» вспомнили только перед Новым Годом. Открыли ящик, вынули «бюллетень», вспоминили про «два вздоха до смерти». Пригляделись. Внизу на бумажке, на свободном месте под именами кандидатов красовалась кривая надпись: «Провалитесь все вы пропадом!»
Варсегов.
С выборами у меня связана такая история. В далекий советский год служил я в Кронштадте в учебном отряде подводного плавания. И, значит, выборы. Построили нашу роту, объяснили задачу: сейчас каждому матросу выдадут по красненькому листочку. Надобно будет строем пройти вот туда-то и опустить эти листочки в урну. На вопрос «Вопросы есть?» - мне очень хотелось спросить, а что, например, будет, если я откажусь голосовать? Но здравый рассудок подсказывал, что подобных вопросов здесь задавать не следует, дабы не усложнять себе службу. А голосовать я действительно не хотел, ибо не понимал и тогда, и сейчас, как можно поручаться за человека, с которым я не служил, не дружил, не пил, не спал в одном кубрике…? И вот когда мы строем пошли к урне, я незаметно подменил в кармане тот красный листочек на пустую пачку из-под сигарет «Прима», тоже красного цвета.
…Через пару дней на плацу построили нашу роту пред глазами каких-то угрюмых мужчин в гражданских костюмах, и было приказано: «Кто не принимал участия в голосовании за депутатов (не помню чего?) выйти из строя!». Но таковых в нашей роте не оказалось. Тогда командир, перешепнувшись о чем-то с приезжими, приказал: «Кто курит сигареты «Прима», выйти из строя!». Таковых вызвалось более половины роты. Я, конечно же, все осмыслил и остался в строю. К счастью, в тот день у меня не было в кармане сигарет «Прима». И хоть волнение я пережил нешуточное, однако внешне его не выказал. А тем временем один из гражданских – маленький, толстый, лысый, заложив руки за спину, медленно шел вдоль строя курильщиков «Примы», просверливая каждого курсанта насквозь страшным гэбэшным взглядом. Почему-то лысый зацепился глазами за курсанта Джумабердыева. То был единственный казах в нашей роте, с лицом весьма выразительным. Представьте лик боксера Николая Валуева с восточными элементами – выйдет Джумабердыев. Морская наука этому сыну степей давалась плохо. Да и по-русски он как-то… небыстро соображал. Почему Джумабердыев попал в наш отряд – было загадкой.
- Давно куришь? – спросил лысый Джумабердыева.
- Никак нет! – отчеканил курсант, вытянувшись по стойке.
- Это твое? – вынул лысый из карманы мою пачку из-под сигарет.
- Никак нет!
- А чье это?
- Не могу знать!
- Джумабердыев, - спросил с удивлением командир, - ты разве куришь?
- Никак нет!
- А зачем вышел из строя?
- Не могу знать!
На этом поиск преступника прекратился. Никто из матросов, кроме меня, не мог понять что это было?
И это, Грачева, случился единственный раз в моей жизни когда я голосовал, ежели эту историю можно назвать голосованием…
Грачева.
Наверняка, Варсегов, у каждого нашего человека есть свой опыт голосования. Помню, что в брежневское время музыка играла в школе, что учеников ставили в караул у бюста Ленина и народ шел мимо этих пионеров, как мимо истуканов, иногда даже задевая одеждой или сумкой. А больше как-то ничего в голове не осталось.
Но, может, и читатели наши в комментариях нам что-то поведают? Представляешь, как
интересно будет собрать вместе эти истории? Рассказывайте!