Полина Кутепова осталась с носом

Первое, что в этом спектакле выходит на сцену - существо в мешковатом коричневом костюме и шляпе, с животиком, с огромным носом (как потом выяснится, отстегивающимся); мямлящее, нелепое, спотыкающееся.

В руках - чемоданчики, узелки с багажом (культурным): например, пластинки, по которым достаточно поводить пальцем, чтоб заиграла музыка. Карманы пиджака набиты мятыми бумажками, на них - ценные соображения: «Литература обращена к тем тайным глубинам человеческой души, где проходят тени других миров, как тени безымянных и беззвучных кораблей».

Это из набоковского эссе «Николай Гоголь». А существо - это Критик (Полина Кутепова). У Критика в багаже, кроме пластинок, полно книг: поцеловав томик Пушкина, он открывает «Учебник русской грамматики» Смирновского и зачитывает эпиграф: «Дуб - дерево. Роза - цветок. Олень - животное. Воробей - птица. Россия - наше отечество. Смерть неизбежна».

На сцене, уставленной телеграфными столбами, тем временем что-то дребезжит, едут какие-то фургоны: облачным, но светлым днем 1 апреля 192… года молодой поэт-эмигрант Федор Годунов-Чердынцев вселяется в свою новую берлинскую квартирку.

Кажется, что Полина Кутепова способна сыграть всех и все - от Набокова до самого Дара.

До Евгения Каменьковича экранизировать или ставить на сцене «Дар» не приходило в голову никому. Даже с «Улиссом» Джойса (одна из самых известных работ Каменьковича у Фоменко) режиссеры раньше экспериментировали; с «Даром» - нет.

Там правда трудно что-то сделать. Жизнь Федора Константиновича на протяжении трехсот страниц состоит из того, что он читает, пишет, сочиняет стихи, курит, засыпает, просыпается, гуляет и разговаривает. Причем, пока Ф.К. не встречает свою возлюбленную Зину Мерц, самые приятные разговоры у него происходят в воображении - там вообще развивается основное действие «Дара».

Набоков писал, что героиня романа не Зина, а русская литература; точно так же и герой - не Федор Константинович, а талант самого Набокова, создающего несравненной красоты ткань из русских слов и всех тех собранных «для писательских нужд» деталей, которые в изобилии были рассыпаны по ненавистному Берлину (и которых никто больше не замечал).

Тихий, магический процесс создания этой ткани, переливающейся дивным узором в мозгу читателя, и есть «Дар»; роман о юности писателя, по которому со временем будет «прямо изнывать» Россия.

Кажется, что Кутепова одновременно играет все: и эту Россию, изнывающую по Набокову, и Набокова, изнывающего по Гоголю, и Гоголя, изнывающего по своему сверхчувствительному длиннющему носу. В кутеповском герое много общего с персонажами, вышедшими уже на сцену. И с критиком Кончеевым (Юрий Титов), который, будучи чем-то неприятен Годунову-Чердынцеву (Федор Малышев), все же один может разглядеть в нем талант.

И с серьезнейшей эмигрантской творческой интеллигенцией, которая для героя - источник неиссякаемого веселья. При желании и смелости можно даже предположить, что Кутепова заодно играет Дар - такой вот Дар, ревнующий к Зине, носящийся за Федором Константиновичем, цепляющийся, вечно что-то подсказывающий, порой кривляющийся.

Персонажи водят хороводы вокруг Годунова-Чердынцева, сочиняют идиотские рецензии на его книгу (которые на сцене звучат в виде чудного комического концерта), устраивают поэтические вечера, на которых «с выражением» читают стихотворение Николая Минского «Самоубийца», страшно веселящее публику «Мастерской». Иногда эти персонажи выглядят трагически - как Александр Яковлевич Чернышевский (отличный Амбарцум Кабанян) в своем финальном монологе, который вдруг выглядит написанным для сцены.

Не про все монологи и диалоги это скажешь. Если честно, больше ни про один.

Возможно, человек, не знающий с юности «Дар» почти наизусть, способен запутаться в этом спектакле и пропустить мимо ушей музыку набоковских фраз (как ни води по ним, скомканным, лапками, извлечь музыку получается далеко не всегда). Беда еще в том, что пальцы героя Кутеповой кажутся грязными.

Ее Критик - просто внешне очень отталкивающий персонаж. Он четыре часа ковыляет по сцене, ко всем цепляясь, он по фоменковской традиции провывает фразы, меньше всего нуждающиеся в том, чтобы их провывали, он чем-то напоминает коричневого жука, вползшего в царство отточенного до совершенства текста и все грызущего - героев, реплики, Набокова.

К исходу первого часа его хочется выкинуть с помощью веника и совка. Кстати, это дикое наслаждение и облегчение (как снять жмущие ботинки), когда Кутепова во втором действии на несколько минут отклеивает с лица нос, и можно наконец рассмотреть прекрасное лицо актрисы, играющей самую удивительную роль в своей карьере. В «Даре» как раз были мучившие Федора Константиновича жмущие ботинки - так что ничто не мешает предположить, что Полина изображает заодно и их.

Евгений Каменькович всегда может заметить, что Критики - именно такие, ползают и кусаются, и весьма мерзки, - иногда настолько сволочи, что пишут рецензии до премьеры, на еще необкатанные спектакли.

А так-то у Каменьковича весь Берлин, как и положено - неуютен и сер, а сцена - гола и пуста, столбы да рельсы. Все это как изнанка ткани, сквозь которую проступают какие-то образы: то зальется все удивительным светом, то вспыхнет проекция с картинками из далекого, невозможного прошлого.

Федор Константинович, налюбовавшись на них, пойдет прочь, в будущее, буквально по головам зрителей, по креслам, вперед, вперед. Декламируя «Прощай же, книга! Для видений отсрочки смертной тоже нет» прошагает через весь зал и исчезнет, напоследок обернувшись и на ошарашенные лица, и на те самые затылки, которые, по собственным словам, предпочитал.