Лидия Смирнова. Век нараспашку

Фото: Анатолий ЖДАНОВ. Перейти в Фотобанк КП

Жизнь Лидии Николаевны была долгой, почти вековой, она прожила 94 года, из них 65 лет в кино. Сейчас понятие «звезда» совсем не то, что раньше, сейчас оно мельче что ли, трескучей, а в те времена зрители ходили даже не на фильм - они ходили «на Орлову», «на Марецкую», «на Серову» и «на Смирнову», конечно. Это одна плеяда женщин царственных (Лидия Смирнова и в свои 90 лет никому не позволила бы увидеть ее без красивого платья, маникюра и прически), жизнь которых была разной, сложной, трудной и в то же время и фееричной, и наперекосяк, веселой, полной любви, дружбы и приключений.У прекрасной актрисы Лидии Смирновой, о которой мы сегодня вспоминаем, она была именно такой - от звонка до звонка.

У нее были интересные друзья, талант любить и очень красивые романы. Слава о которых гремела на всю страну. Хотя, говорила Лидия Николаевна, романов-то у нее было не больше, чем у других,

«Просто они выходили почему-то очень шумные. Красивый – с Дунаевским... Тяжелый, ужасный – с Рудником... Неуютный – с Калатозовым. Судьбоносный – с Воиновым. Ну, еще несколько... Я просто откровеннее других», - вспоминала Смирнова.

В конце жизни она написала книгу «Моя любовь», настолько... м-м-м... честную, что многие наши знаменитые мэтры глотали валидол и долго не могли успокоиться: «Зачем же так откровенно?»...

- Вы знаете, все романы, которые у меня были, почему-то кончались тем, что мужчина предлагал мне жениться. А я все время думала – почему нужно обязательно жениться? Романы должны украшать жизнь. Но, может быть, потому мужчины хотели жениться на мне, что я хорошо утюжила брюки и хорошо готовила? - веселилась Лидия Николаевна, вспоминая прошлое.

Она действительно умела сводить мужчин с ума, она вообще умела нравиться.

- Была у меня такая история, - делилась Лидия Николаевна. - Мы снимали фильм «Случай в вулкане», часть съемок происходила на корабле. Когда я встретилась взглядом с капитаном, я поняла сразу – у нас будет роман. У него была дворянская фамилия Ушаков. В то время я дружила с замечательным артистом Володей Шишкиным, он был моей подружкой. Володя тоже снимался в том фильме, и вечером я просила его лечь в моей каюте, укрыться одеялом, чтобы любопытные видели, что я будто бы на месте.

Он чертыхался, но все равно соглашался. А я убегала на свидание с капитаном. Было черное звездное небо, луна, белый корабль, капитан, он курит трубку, у него капитанская походка. Но через месяц съемки закончились и наша группа уезжает в Ялту продолжать съемки. Он бросил корабль и приехал туда ко мне на несколько дней.

Потом у него были неприятности. Зимой получаю телеграмму: «Я еду в Москву». Мы назначаем свидание на Арбате, около кафе. Снег, зима, и вдруг мне навстречу идет он - серый каракулевый воротник, шапочка «пирожок»,. А я смотрю и думаю: «Зачем? Зачем он приехал? Нет ни корабля, ни луны, ни звезд, ни зноя». Он приехал жениться. «Что? А я-то причем?»

Свою жизнь - а это, по сути, вся история 20-го века - Лидия Смирнова постаралась описать в книге «Моя любовь». Мы приводим некоторые фрагменты из ее воспоминаний.

О ДЕТСТВЕ

Оказывается, я родилась семимесячной, «в рубашке», и было это в городке Мейзеленске под Казанью. Меня завертывали в вату и клали в печурку — в русской печке есть такие углубления. По всем приметам, меня ждала долгая, счастливая жизнь...

Мне не было и трех лет, когда произошла революция. Тетя рассказывала мне, что мой отец был белый офицер в армии Колчака... Мама была сельской учительницей. После меня у нее родился мальчик, мой братик. Девятимесячный, он вывернулся из маминых рук, упал головой об пол, долго кричал, а потом умер. У мамы началось буйное помешательство. Я была совсем маленькой, но помню маму в белой смирительной рубашке с завязанными рукавами, она бьется о спинку кровати и кричит... Довольно скоро мама умерла...

Приехавший с фронта отец... метался, пытаясь пристроить меня к родственникам — всюду отказ, отказ. Наконец я попала в Тобольск, в семью его старшего брата. Тетя Маруся потом часто повторяла: «От тебя все отказались, если бы не мы, ты была бы беспризорной»...

Утром на завтрак мне давали стакан чая, два куска сахара и два куска хлеба с маслом. Если я хотела взять еще, тетка била меня по руке. Из одежды у меня была черная бумазейная юбка и такой же свитер. Еще было зеленое шерстяное платье, но его позволяли надевать только на Рождество и Пасху... Не дай Бог мне было опоздать домой! Тетя тогда встречала меня бранью и пощечинами. Она вообще со мной не церемонилась. Если вещи в моем ящике лежали не в надлежащем порядке, она вытряхивала их на пол, брала меня за шиворот и тыкала, как котенка, в эту кучу...

Впрочем, моим приемным родителям тоже было со мной нелегко. В раннем детстве я перенесла туберкулез, росла нервным ребенком, была рассеянной, невнимательной, часто била посуду. Уже школьницей я продолжала писать в постель... Однажды тетка сказала мне: «Вот вырастешь, выйдешь замуж и описаешь своего мужа»... И я все время думала, какой это будет дяденька, как я с ним лягу спать и как я его описаю. Этот ужас я пронесла через все свое детство...

Однажды тетя Маруся связала узелок с моими вещичками и сказала: «Уходи, ты непослушная, я не могу с тобой справиться». И я... пошла по квартирам... «Меня тетя выгнала из дома. Возьмете меня к себе жить?» ...Никто не взял. В конце концов я пошла к дворничихе, к ее косой дочке, с которой мне почему-то не разрешали дружить. Она меня пустила к себе, мы с ней залезли на кровать, высокую-высокую, с огромным количеством подушек. Там было так хорошо, мягко...

...Лишь поздно вечером моя тетя дошла до дворничихи, опять взяла меня за ухо и так привела домой... Сунула между ног мою голову, спустила трусики и стала бить розгой — тоненьким прутиком... Хорошо помню: жжет, как будто режут ножом... На утренней молитве после обязательного «Отче наш» я попросила у Господа здоровья для дяди Пети, всех родных и друзей. «А тетя Маруся пусть умрет», — вдруг выпалила я шепотом. Отомстила!

...И все же тетя много для меня сделала... Спасла от туберкулеза, дала образование, какие-то незыблемые жизненные основы. Она всегда мне говорила: «Если к тебе кто-то пришел, а у тебя ничего нет, ты должна его угостить — хоть стаканом чая и куском хлеба... Все, что у тебя есть, нужно делить пополам с человеком, который пришел к тебе в дом». Да, у нее был трудный характер... но ведь и жизнь у нее была трудной... Спасибо ей за все!

О ДУНАЕВСКОМ

Почему-то я ожидала увидеть гиганта, под стать его мощной музыке, а вошел и стремительно сел за рояль человек небольшого роста, с тонким, нервным лицом. Увлеченно и темпераментно заиграл песню «Друзья, шагайте в ногу...».

— Ну, как вам? — спросил он у меня.

— Я... я не знаю... Мне кажется, здесь должна быть другая песня — вроде «Чтобы тело и душа были молоды».

— А мне нравится эта, — сказал Дунаевский весело и как-то внимательно на меня посмотрел...

...Когда фильм был закончен, он подарил мне экземпляр песни «Моя любовь» с надписью: «Я ничего вам не дарю — я отдаю то, что принадлежит вам»... А потом пошли письма и телеграммы... Каждый день... «Люблю тебя свято и страстно, чисто и греховно, нежно и требовательно, ревниво и доверчиво»... Я приходила к нему, стучала условным знаком — он открывал дверь и говорил: «Пришло солнце!» Бежал в одну комнату, потом в другую: «Пришло солнце!» Это было так романтично! И все было этому подчинено...

Однажды Дунаевский вдруг предложил мне стать его женой. Он все обдумал: мы будем вместе жить, вместе работать над новой картиной. Я замерла. Мне нравились наши чувства, наша любовь... Он был талантливым, умным, богатым. Стать женой Дунаевского?.. Переехать в Ленинград? Но тогда кончатся наши тайные свидания, ожидание встреч, письма, телеграммы, цветы — эта дивная сказка! А как же Сергей?.. При всем своем легкомыслии я понимала, что не могу его оставить. Короче, я испугалась, сказала: «Пусть все остается по-прежнему».

Дунаевский уехал... И все — ни писем, ни телеграмм... Потом я вдруг узнаю, что приехал, а мне не сообщил... Надеваю черную шляпку, вуалетку, черный строгий костюм и направляюсь к нему... Прихожу в гостиницу, стучу, он открывает мне дверь и не кричит: «Солнце пришло», а только: «Здравствуйте».

— Здравствуй, я пришла.

— Пожалуйста, проходите.

— Я пришла, я!

— Садитесь, пожалуйста.

— Что, что? — ...Мне делается не по себе: — Что случилось?

— Как что случилось? Я вам предложил все... Вы отказались... Я вас просто больше не люблю...

— Так что же, мне уйти?

— Как вам угодно. Воля ваша...

...Уже после войны я снялась в фильме «Новый дом». Дунаевский написал музыку к нему... и у нас в связи с этим была встреча. Он в то время руководил детским ансамблем в Доме железнодорожников. Я пришла в его кабинет. Вижу: в кресле сидит красивая молодая женщина и по-американски держит ноги на столе. Это была его неофициальная жена, в то время балерина Театра оперетты... Впоследствии я узнала, что Дунаевский не хотел уходить от первой жены и сына Жени. Тогда эта балерина родила Максима, который сейчас стал популярным композитором... Но я забежала наперед.

...Как-то на отдыхе в Майори (Центральная часть Юрмалы, в 24 км от Риги. — Ред.) по дороге с пляжа я зашла в ресторанчик. Маленький оркестрик заиграл «Мою любовь»... И вдруг кто-то меня берет за плечи. Поднимаю голову — Исаак Иосифович: «Вы, конечно, думаете, что это они сами в вашу честь сыграли? Нет, это я заказал». Сказал, мне почудилось, чуть злорадно. Потом пригласил меня на свой последний сольный концерт в Риге: «Я буду дирижировать для вас, как когда-то...»

...Это была летняя скромная площадка. Он дирижировал своим оркестром. Я смотрела, вспоминала... Обратила внимание на то, что он плохо выглядел, был бледный, уставший. После концерта пошла за кулисы, поблагодарила его... Утром он улетел в Москву, а на следующий день его не стало...

О ЯЙЦАХ, ВШАХ И РАПОПОРТЕ

...Алма-Атинская кинофабрика была крошечной студией с одним большим павильоном и несколькими маленькими, поэтому работали в три смены. Зимой в павильонах не топили. Когда мы с Колей Крючковым снимались ночью в «Парне из нашего города», у нас изо рта шел пар. И мы мечтали о... кипятке. Утром, после съемок, Коля выпивал стакан спирта, немножко играл на гармошке, за что его нещадно ругала жена... ложился спать, просыпался, выпивал стакан воды и делался пьяным. Опять они ссорились, потом в ночь мы снова шли на смену... Кстати, за свою актерскую жизнь я сыграла восемь жен Крючкова — таких разных женщин... одни его любили, другие били. И всегда он был прекрасным, неповторимым партнером, настоящим другом...

...За мной в Алма-Ате ухаживал Эрмлер (кинорежиссер и актер, четырежды лауреат Сталинской премии. — Ред.). А мне больше нравился Рапопорт (известный оператор-постановщик, бывший муж киноактрисы Зои Федоровой. — Ред.)... Он, так же как Эрмлер, был лауреатом Государственной премии, и оба они получали лауреатские продуктовые пайки.

Как-то сидят Михоэлс, Марецкая. Стук в дверь, входит Эрмлер и приносит фитилечек (света, естественно, не было) и чайничек небольшой, в котором сварены два яйца: «Лидочка, вот вам свет и еда»... Михоэлс мне: «Вот видите, какой он замечательный, как он вас любит, как заботится»... И тут снова стук в дверь, прибегает Рапопорт и приносит все 50 яиц, которые он получил в пайке. Поставил молча передо мной и убежал. «...Тот будет тебе всю жизнь носить по два яйца всмятку, а этот отдаст все, что у него есть», — сказала мне Марецкая.

А потом я заболела брюшным тифом... При этом заболевании обычно стригут волосы, ибо от высокой температуры заводятся вши. Но студия попросила, чтобы волосы мои не трогали, так как я уже начала сниматься в главной роли, а делать замену дорого...

...У меня было три волны болезни... Но настал день, когда меня посадили и сказали, что сейчас вымоют голову. Я взялась за волосы, а они остались у меня в руках, и я увидела, что они покрыты гнидами. Уже после больницы, чтобы спасти оставшиеся волосы... мы с Рапопортом ехали в горы, находили полянку с пенечком, он на него садился, клал мою голову на колени, мазал волосы керосином, а потом ногтями снимал мертвых гнид... И с этими гнидами в руках говорил мне о своей любви... Он пек мне яблоки на сухих листьях, учил меня ходить: мышцы были атрофированы... Он один понимал, как я одинока и беззащитна: родные далеко, а муж погиб на фронте... Владимир Рапопорт стал моим вторым мужем.

О СТАЛИНЕ И ФУРЦЕВОЙ

...Я много занималась партийной, общественной работой. Даже стала заправским оратором... Началось это, наверное, тогда, когда я выступала перед Сталиным в Кремле. Застолье, большой прием. Были передовики производства, стахановцы и сам Стаханов, а от кинематографистов пригласили Эйзенштейна, Тиссе и меня — как начинающую... Все уставились на Сталина — что он делает, как он смотрит. Я обратила внимание на то, как накрыты столы. Черная икра лежала в вазочках для варенья — стеклянных, на длинных ножках. Сидящая напротив меня «сельскохозяйственная героиня» взяла две ложки икры, положила их в чай и спокойненько его пила. Никогда в жизни, наверное, не видела она этой икры...

...Мне сказали, что я должна выступать. «Что говорить?» — умоляюще спрашиваю Эйзенштейна. «Скажи самое главное: и жизнь хороша, и жить хорошо», — ответил он... Когда меня вызвали, сердце ушло в пятки... Пришла на трибуну — и оказалась совсем недалеко от Сталина... Я говорила о том, что дала советская власть мне, сироте, с малых лет оставшейся без родителей... Уже не вижу Сталина, ничего не вижу, а остановиться не могу. Слава Богу, вспомнила совет Сергея Михайловича. «И жизнь хороша, и жить хорошо!» — произнесла я с пафосом, подняв руку кверху, и ушла. «А говорила, выступать не умеешь», — сказал мне Эйзенштейн...

...Когда в очередной раз закрывали наш Театр киноактера, я познакомилась с Екатериной Фурцевой. Она тогда была первым секретарем московского горкома партии, и я к ней пришла на прием... Помню ее большой кабинет, большой стол. Жестом пригласила меня сесть, а сама продолжала говорить по телефону. Громко, резко, грозно кого-то отчитывала... а я незаметно ее разглядывала: красивая, прекрасно одетая, сережки в ушах, ухоженные руки...

Закончив разговор, она не сразу успокоилась, но слушала меня очень внимательно. Снова звонок, она извинилась, взяла трубку, и вдруг — передо мной совершенно другая женщина. Видимо, звонил кто-то из руководителей... Она говорила шепотом, почти ворковала... Потом мы продолжили наш разговор... она меня поняла и обещала помочь...

Позже, когда Фурцева уже была министром культуры, она вдруг пригласила меня на совещание в Госкино по поводу запуска «Войны и мира». Никого из актеров там больше не было. Только генералы, толстоведы, музейные работники, ну и, конечно, Бондарчук с Васей Соловьевым — автором сценария...

Фурцева говорила: «Войну и мир» будем делать всем Советским Союзом. Генералы, которые там сидели, должны были предоставить армию для съемок, остальные — консультировать, советовать, помогать... Бондарчуку предоставили слово, а он стоял не меньше минуты и молчал. Фурцева просит: «Пожалуйста, Сергей Федорович, говорите!» — «А что я буду говорить? Мне говорить нечего...» — И сел... Я чувствовала, что Фурцева начинает злиться. Но Бондарчуку уже можно было все... Он был на особом положении. Когда снималась «Война и мир», «Мосфильм» работал только на него, все мастерские: пошивочные, реквизиторские, другие цеха — занимались только им. Стоимость фильма стала такой, что хватило бы на десять картин. У нас шутили: «Все ушли на фронт», то есть на «Войну и мир»...

Когда мы подружились с Фурцевой, я могла ей позвонить и сказать: «У меня новая картина вышла». — «Присылайте». Пару раз мы смотрели мои фильмы вместе в ее просмотровом зале. Она садилась на диван, подбирала под себя ноги. Нам приносили чай с бутербродами...

...Екатерина Алексеевна любила выпить. Со временем это становилось все заметней... Помню, я встретила Фурцеву в Нью-Йорке, в веселой компании на 56-м этаже какого-то клуба. Она хохотала, была пьяной, но очень нравилась американцам. Они так хорошо о ней говорили: раскованная, веселая, умная... Потом я как-то встретила ее с мужем в Праге, в универмаге. Она очень естественно и просто представила нас друг другу. Тогда это было редкостью. Фурцева, несмотря на то, что была членом Политбюро и министром, была чуть ли не единственной из официальных руководителей, до сердца которой можно было достучаться...

...Когда в 1967 году мы снимали в Вологде картину «Дядюшкин сон», меня вдруг срочно потребовали в Москву на какое-то очень важное совещание... С поезда — сразу в Колонный зал. Просят пройти за кулисы, прямо в президиум. На сцене за длинным столом все Политбюро... В перерыве оно уходит, я тоже выхожу. Какие-то молодые люди в черных костюмах говорят: «Вам сюда».

Вхожу... Большой стол, красивые украинки-официантки кормят наших руководителей... Первое, что вижу, — лососину... Ну, думаю, сейчас попробую... Стоит тишина. Лишь Подгорный уронил: «Очень вкусные сырки». И кладет мне на тарелку сырок. Молча, опустив голову, ест Косыгин, тяжелый взгляд бросает на меня Суслов. Весело жует Брежнев.

Как мне проявиться, думаю я и говорю: «Я сейчас приехала из Вологды, там мороз ужасный — 33 градуса. Мы, актеры, замерзаем на съемках... Лошадям даже попоны надевают, их жалеют, а нас — нет». Никто и ухом не повел, но я продолжаю... Вдруг Брежнев меня перебивает: «Из Вологды, говорите? Там рядом наш Череповецкий комбинат знаменитый, там Ильин первый секретарь. Передайте ему привет!»... И все начинают обсуждать этот завод и проблемы черной металлургии. Я хотела сказать про кино, про съемки, про актеров. Хотела понравиться. Но никто меня уже не слушал. Так бесславно закончился мой завтрак с Политбюро. Даже лососину не попробовала!