Историк Владимир Булдаков: «Вирус революции запрятан внутри нас»

Уличные протесты - весьма романтичное дело. Но только в России они почему-то обычно заканчиваются бунтом.

Уже сложилась у нас такая традиция - осенью вспоминать о революции. Вот мы и вспомнили - вместе с ведущим научным сотрудником Института российской истории РАН доктором исторических наук Владимиром Булдаковым, который написал статью «Революция как проблема российской истории». Три года назад еще написал, а ее хоть сейчас можно разбирать на цитаты и развешивать в виде баннеров: «Россия по-прежнему чревата смутой», «Любой революции всегда предшествует психопатологическое состояние общества». Каким образом человек смог предугадать все наши последующие «снежно-болотные» марши?

Встретиться с ним решили в месте знаковом - в Музее современной истории России (бывшем Музее революции), в зале, посвященном 1917 году. Слава богу, там все пока на месте - и бюст Ильича, и кожаная тужурка Свердлова. А то вон троллейбус, иллюстрировавший героизм защитников «Белого дома» в августе 1991-го, от главного входа куда-то испарился. Так что теперь и не понять - то ли путча у нас вовсе не было, то ли отношение к нему изменилось.

- Что три года назад, когда мы, как говорится, еще ни сном ни духом, подсказало вам, что революционные настроения вернутся в Россию?

- Ни три года назад, ни двадцать я не пытался быть пророком и тем более предсказывать новую революцию. Просто старался понять логику нашей истории, взаимоотношений власти и народа. Почему у нас периодически случаются столь масштабные «смуты», точнее - системные кризисы?

Правда, видим мы их по-разному. Почему совсем недавно считали события 1917 года победоносной революцией, а теперь - катастрофой? Причина проста. Всякий предмет с изменением угла зрения меняет свою конфигурацию. Нечто подобное случается и с историческими событиями: со временем они предстают в ином свете. Пережив очередную революцию, мы увидели предыдущую совершенно иначе - как своего рода антипод современности. Это закономерно. Революция начала ХХ века породила грандиозный миф. Со временем этот миф выдохся, истощился. Его стал вытеснять иной миф - в данном случае зеркально противоположный. Такова особенность исторического сознания.

Наше представление об истории и себе непрерывно меняется. Мир зависим от прогресса технологий, сознание - от информационных революций. Если раньше книжки о прошлом писали высоколобые и добросовестные ученые-архивисты, то сейчас свои поверхностные мысли может выложить в Интернет любой избыточно эмоциональный человек. Если историк апеллирует к разуму, то профан ориентирован на эмоции, собственные и чужие. Возникла особая прослойка сочиняющих людей, разменивающих трагедии прошлого на балаганную культуру современности. Кстати сказать, по такой же приблизительно схеме происходит назревание всякой революции: наши представления о мире становятся сумбурными - и тогда возникнет новый, более удобный миф. В таких условиях задача историка - показать, в каких рамках развивались события, в том числе и под влиянием людской одури. В известной мере это относится и к современности.

Мы, однако, не самые глупые. Скорее наоборот

- Это только мы, русские, такой особенный народ, который об истории говорит с надрывом?

- Любые народы в известные времена воспринимают свое прошлое особенно эмоционально - сегодня такое состояние, к примеру, переживает арабский мир. Напротив, всякое современное «стабильное» общество словно забывает свое прошлое. Оно им ни к чему, они живут в комфортном настоящем. У нас же все настолько неустойчиво, что из этого состояния мучительно хочется выбраться на социальную твердь. В результате мы барахтаемся в собственных эмоциях, в том числе и применительно к истории.

- То есть мы ищем в прошлом ответы на вопросы, которые актуальны для нас сейчас?

Владимир Булдаков.

- Естественно. При этом наше положение усугубляется ситуацией безверия. Мусульманам, к примеру, проще - у них есть Коран. Он предлагает так называемую ортопраксическую веру, которая служит непосредственным путеводителем по жизни: то, что по Корану, - нормально, то, что не соответствует ему, - от дьявола. Поэтому мусульманские общества столь сдержанны по отношению к своей власти и столь же несдержанны по отношению к чужому внешнему миру.

Прошлое для нас имеет сегодня особое значение. Мы не случайно празднуем окончание Смутного времени, победу над Наполеоном, 1150-летие российской государственности. Тем самым будто пытаемся убедить себя, что наша государственность переживет любой кризис, создаем иллюзию стабильности. Надо же верить, что в этом мире есть хоть что-то надежное и устойчивое.

- 1150 лет государственности, говорите? А Дмитрий Медведев, поздравляя россиян в новогоднюю ночь, сказал: «Россия - государство молодое. Нам 20 лет». Вы, как историк, как на это отреагировали?

- Эмоций историка не хватит на все высказывания политиков… Он, вероятно, имел в виду, что «демократическая» Россия молода в сравнении с Европой, которая, между прочим, была наследницей античности. Или, скажем, моложе китайской цивилизации. Историческая Россия возникла на голом месте, в результате странноватого феномена призвания варягов…

- Надо заметить, этот феномен потом повторялся еще не раз - и при Петре Первом, и при Екатерине Второй. А привлечение американских советников, которые в начале 90-х, по сути, правили российской экономикой, - разве не являлось тем же самым вариантом призвания варягов?

- Я мог бы продолжить примеры. Начиная с самых своих истоков Россия испытывала нужду во внешнем управлении - так, если верить легенде, с помощью Рюрика ей удалось выбраться из доморощенной смуты. Потребность в руководящей высшей независимой силе существует всегда и везде. Но в России поиск себя концентрировался не столько вокруг веры, сколько вокруг представлений об идеальной власти. Мы упорно верим в совершенную государственность, которой в природе не бывает.

- То есть мы романтики?

- В нас много избыточных эмоций. Мы все время стремимся к идеалу. Это, если хотите, показатель незавершенности идентификационного процесса. А потому не можем понять, кто мы в нашем прошлом и настоящем.

- В этом и состоит загадка русской души?

- Я особых загадок не вижу. Есть особенности. Мы - не самые дурные, не самые глупые.

Системные кризисы - вовсе не следствие и свидетельство врожденной российской дури. Скорее наоборот. Все цивилизации строились людьми дисциплинированными и даже ограниченными, способными не задаваться вечными вопросами. На этом фоне россиянин выглядит «избыточно талантливым», предпочитающим некий запредельный идеал земной упорядоченности.

Думать некогда или не получается

- В русском национальном характере присутствует ген бунтарства?

- Вопрос непростой. Одно дело - индивидуальное бунтарство. Другое - бунтарство коллективное, особенно в России. Мы жили в очень разреженном социально-информационном пространстве. Нам практически невозможно было вести устойчивый диалог и друг с другом, и с властью, что превращалось в вынужденное социальное молчание. Недовольство аккумулируется, люди терпят, потом взрываются.

- Вы говорите сейчас о нашем поколении? Или о всех предыдущих?

- Я имею в виду и тех и других, хотя каждое поколение ведет себя по-своему. Обратимся к началу ХХ века, истокам Первой мировой войны. Историки до сих пор гадают о ее причинах. Между тем стоило бы обратить особое внимание на социально-демографические факторы. Во всем европейском мире со второй половины XIX века происходил невиданный рост народонаселения и вместе с тем колоссальный прогресс технологий, в том числе информационных. Социальная среда стала более агрессивной, общественное нетерпение соединилось с иллюзиями машинного всесилия человека. Результат - взрыв европейской цивилизации. В России положение усугублялось так называемым обезземеливанием крестьянства. При крайне низкой агротехнике земли в центре России уже не хватало. Крестьяне начинают бунтовать. Первая русская революция была вполне предсказуема. Революции 1917 года тоже: было ясно, что, если Россия вступит в новую мировую войну, все пойдет по сценарию революции 1905 года, только с гораздо худшим результатом. Народное бунтарство стало спонтанной реакцией на нераспознанные объективные процессы.

Эмоций у нас вообще переизбыток. Причина в том, что мы представляем собой современное общество скорее внешне, оставаясь на деле сообществом архаичных социумов. А где архаика, там эмоции, взывающие к своей власти.

- Цитирую к месту один из ваших выводов: «Смирение и бунт - таковы слагаемые российского типа революционализма». А где же, спрашивается, разум?

- Разум слишком часто подавляется страстями. Конечно, рационально пытались мыслить и революционеры, и те, кто пытался их сдержать. Но этого в нашем разобщенном - как естественным путем, так и усилиями бюрократии - социальном пространстве для сдерживания деструктивных процессов недостаточно.

- Но почему вы считаете творческую составляющую народа - эмоции, воображение - очевидным минусом?

- Дело в количестве страстей и их направленности. Для всех архаичных социумов характерен традиционный тип сознания, который работает на сохранение, а не на развитие. Если происходит что-то дурное - виновата нечистая сила, способная пробраться и во власть. Что бы ни произошло - виноват враг. Винить себя мы не привыкли в силу своей социальной несамостоятельности. У нас общества, как на Западе, никогда не было. Мы всегда полагались то ли на барина, то ли на государство. С Богом отношения тоже были достаточно сложные, недаром говорили: «На Бога надейся, но сам не плошай». Единственное, что греет, - надежда на то, что кто-то выведет на верную дорогу.

Оказывается, 200 лет победы над Наполеоном мы праздновали для того, чтобы создать иллюзию стабильности.

Сил для новых территорий не хватает

- Цитирую вас же: «Проблема России - в ее территории». По-вашему, любой факт потери земель является для России прогрессивным шагом? А любые правители, которые этому способствовали, - прогрессивными правителями? Хрущев, например. Или Горбачев…

- Иван Грозный был против того, чтобы бравые казаки ходили за Урал. А царь Алексей Михайлович долго думал и совещался с боярами относительно присоединения Правобережной Украины. Всякое расширение территории усложняет управление, причем усложняет качественно. К тому же на Правобережной Украине и вера была другая - там пользовались более современным переводом Библии. А у нас был старый. Отсюда и раскол - некоторые исследователи не без основания считают его постоянным нашим спутником. Всякое изменение пространства, именуемого Россией, чревато серьезными изменениями внутри него.

- Не важно в какую сторону - увеличения или уменьшения?

- Может показаться, что, если уменьшится территория, управлять будет проще. Я в этом не уверен. Я не думаю, что наша территория - наше бедствие. Хотя многие считали и считают именно так. При должном управлении, при опоре на креативный класс все это необъятное пространство можно возделать и превратить в нечто вполне приемлемое. Разумное использование вновь появляющихся ресурсов открывает новые перспективы. Другое дело - есть ли у нас силы, чтобы это богатство рационально использовать? Пока этого незаметно.

- Размер территории влияет на национальный характер?

- Большие пространства - это непредсказуемость, то, чего человек всегда страшится. Во времена Екатерины для того, чтобы добраться до Камчатки, уходило несколько лет. Однажды она повелела доставить оттуда к трону «девок покраше» - привезли уже баб с детьми... Большая территория, размытые границы - это всегда неопределенность, которую человек не любит. В Европе в свое время тоже было непросто, но люди научились договариваться. Результат - объединенная Европа. Пусть не лучший результат, но от войн и конфликтов там избавились. Большие пространства порождают ощущение перманентной опасности извне. Это используется государством для укрепления своего авторитета в качестве единственного защитника. Но всякий авторитет не вечен.

- Вы именно это имели в виду, говоря о «больных империях»?

- Не совсем. Лев Гумилев в свое время высказал мысль, что всякая империя существует 1000 - 1100 лет. Я придерживаюсь несколько иной точки зрения: империя - это культура, живой организм. Как только она обретает застывшие формы, начинается упадок. Все империи стареют или вовремя качественно трансформируются.

- Но разве Россия до сих пор считается империей?

- В науке понятие империи так и не устоялось. Некоторые говорят, что это просто большая страна. С чем связано понятие империи? С разнообразием народов, ее населяющих? С размерами территорией, колониями? С фигурой императора? Если исходить из критериев ХХ века, то империи старого типа рухнули. Но возникают другие. Мы говорим о нынешних США как об империи - по возможностям и претензиям. Это не просто большая страна, это определенный тип самоутверждения в пространстве и времени. И в этом смысле я бы не стал говорить, что Россия уже не империя. Мы скорее ослабевшая империя, чем демократическая нация-государство.

- То, что Россия и демократия несовместимы, стало уже аксиомой.

- А что такое демократия? Власть народа. А что является мерилом народовластия? Права человека? Представьте, согласно Корану человек не обладает правами, у него только обязанность - выполнять волю Аллаха. В пределах выполнения этих обязанностей кто он: раб или свободный человек? Перед Аллахом он действительно раб. А в остальном? Как он ощущает себя в пространстве декларированной несвободы? Ответа нет. Сегодня мы можем с определенностью сказать только то, что россиянин не справляется с демократией, то есть с тем уровнем социальной активности и ответственности, который она на него налагает.

Окончание - в следующем номере.