Литовский фильм «Никто не хотел умирать» как назидание потомкам

В 2015 году исполняется полвека с момента съёмок лучшего литовского фильма всех времён и народов "Никто не хотел умирать". О нём ходили легенды, оценки колебались, как говорится, "вместе с линией партии", но его до сих пор можно смотреть без скидок и без попкорна – потому что это кино. Ради него стоит отправиться в далекий 1965 год.

Витаутас Жалакявичюс, офицерский сын, учившийся на физика, но ушедший в режиссёры – этакий "доктор Фаустус" в разгар советской эпохи — снял тогда уже пять картин, и каждую ему резали. Всё больше, больше, больше. У него уже приз Карловарского фестиваля за короткометражку, а следующий фильм, "Хроника одного дня", всё равно режут до полной неузнаваемости, так что стыдно смотреть. И Витас идёт на хитрость. Он сочиняет историю про "победу Советской власти на местах" — не для литовского коммунистического начальства, замшелого совершенно, а для главного московского, ва-банк.

Постер фильма

В своём свободном детстве 30-х годов он смотрел голливудские вестерны. Вот и перенёс вестерн в Литву конца 40-х, когда "оккупанты" (так же, как европейские переселенцы) пришли в Литву "навсегда", а коренное население ("индейцы") ушло в лес и стало сопротивляться.

Его сюжет – чистый жанр, где должны быть "плохие индейцы" и "хорошие белые люди", к чему их ни прикладывай, хоть к Советской власти. Это всё условность. "Хорошие" - обязательно высокие и красивые, как в Голливуде. Они станут защитой самого Витаса, в жизни довольно щуплого, и спасут от любой цензуры. Ещё должна быть любовь и выяснение отношений между перестрелками и погонями. Когда сценарий под названием "Локисы" был готов, Жалакявичюс поехал на выбор натуры и по пути в райцентре наткнулся на полное подтверждение своей истории: тамошний предисполкома рассказал, как вместе с братьями отомстил за убийство отца. Значит, всё правда. Автор рискнул и сменил название на "Террор".

Натуру нашли на границе с Польшей, в глухой лесной деревне Зервинай, где и в 60-е годы не было ни колхоза, ни электричества. Выбор актеров оказался сложнее – их созывали со всей Прибалтики. У Баниониса – самая сложная роль, шестого "шерифа" Вайткуса (председателя сельсовета) после пяти убитых. Жалакявичюс сознательно берет на неё парня своего роста, который умеет играть и уже зарекомендовал себя у Йозаса Мильтиниса в Паневежисе, он там – просто супер-звезда, к тому же сам в 45-м пытался сбежать от Советов и с "лесными братьями" был прекрасно знаком. Он знает, "что и почему", с ним даже репетировать не нужно. А вот остальные должны брать фактурой и быть под два метра, как Джон Уэйн. Действительно, из того же Паневежиса приезжает здоровяк Масюлис, ещё более здоровенный Адомайтис – из Каунаса, самый здоровый, баскетболист Бруно Оя – вообще из Таллина (но тут крыть нечем, он – старший из четырёх братьев и должен быть выше всех). Только на младшеньком, Йонасе, Жалакявичюс спотыкается.

Все, отобранные им "белые люди" и "индейцы" (ещё и Витаутас Томкус, и Лаймонас Норейка, и собственная жена Дангуоле Баукайте, и латышская кинозвезда Вия Артмане) – они себя уже зарекомендовали в театре и кино, они – профи. А в пачке фотопроб на роль Йонаса – сплошь слюнтяи, ни актёрского опыта, ни даже образования. Будрайтиса, студента юридического факультета, Жалакявичюс поначалу безжалостно выкинул и взял только от безвыходности. За рост. Но ещё неизвестно, кто кого больше удивил на площадке. Жалакявичюс сказал Будрайтису: "У тебя погиб отец, ты понял?". Будрайтис кивнул и в кадре взглянул на "труп", попятился, побежал. Жалакявичюсу мало: "У тебя ОТЕЦ погиб", — и гипнотизирует взглядом. Будрайтис подумал, представил родного папу, встал на углу сарая и вдруг громко разрыдался. Спустя годы вспоминал, что в жизни вообще не плачет, практически никогда, а тут – слюни, сопли, слезы рекой: "Я потом несколько дней стеснялся на площадку выходить, все же видели"… Но такое старание было понятным: на юрфаке студент получал стипендию 23 рубля в месяц, а в кино – по 13 рублей за каждый съёмочный день. Актёр шутит об этом с удовольствием.

А Банионису с Артмане пришлось общаться по-русски, потому что он не знал латышского языка, а она – литовского. Но роль несчастной Оны, изменяющей мужу с Вайткусом, подошла ей, как никому. У Артмане в ту пору был тайный роман с Евгением Матвеевым, и она только что родила от него дочку. Законный муж согласился оставить девочку лишь при условии, что она ничего не узнает – и она действительно тридцать лет считала его отцом. Лишь после его смерти мать открыла ей правду. Но тогда, летом 1965 года, Артмане приехала на съёмки в расстроенных чувствах, с трёхмесячным ребенком на руках, и топила свою печаль именно в работе. Ведь она была третьей кандидатурой на роль после двух актрис, начавших сниматься и не сумевших передать накал страстей. А их дуэт с Банионисом получился настолько достоверным, что ему "дописали" текст и характер и "убили" в самом конце. Хотя должны были "убить" гораздо раньше.

Работали дружно, жили в одном общежитии, снимал Йонас Грицюс – первый литовский оператор, который видел в кино драматургию, а не только "раскадровку". Но сдать готовый фильм руководству никак не получалось, хотя название сменилось в третий раз.

"Никто не хотел умирать" вместо провокационного "Террора" тоже казалось двусмысленностью. И тема опасная – что народ встречал оккупантов вовсе не с распростёртыми объятиями, и решена "антисоветски". Постоянно в кадре языческое молитвенное дерево, песня литовская старинная, разговоры непротокольные: "Так ты с кем, с Советами или против?".

Руководство тряслось за насиженные места, фильм валялся на "полке", и тогда Жалакявичюс рискнул. Буквально под покровом ночи он вынес со студии коробки с пленкой и сам повёз их в Москву, прямиком к председателю Госкино Романову. Показал, перевёл – видимо, с умом – и тому вдруг понравилось. Просто понравилось. Смотреть было интересно.

Дальше пошли фестивальные призы, сумасшедшие сборы в прокате, признание Лучшим советским фильмом 1966 года, Государственная премия в 1967 году, продажи за границу. Дальше – уже в 90-е – фильм стали осуждать за "конформизм". Но только те, кто на своей шкуре не испытал "нерушимость" Советской власти. Так что старый Банионис правильно ответил: "Всё-таки 1965-й год – не 1953-й. Раньше кино бы просто не выпустили, а всех нас посадили".

Автор: Екатерина Тарханова, профессиональный киновед Baltnews.lt