Выживший в «Норд-Осте» Сергей Будницкий: «Когда начался штурм, на сцене сидели всего два чеченца...»

Десять лет назад, в октябре 2012 года, террористы взяли в заложники зрителей мюзикла «Норд-Ост»

Фото: Анатолий ЖДАНОВ. Перейти в Фотобанк КП

В эфире радио и телеканала КП вспоминаем трагические события 10-летней давности.

Афонина:

– В эти дни исполнилось ровно 10 лет со дня захвата театрального центра на «Дубровке» в Москве. 23 октября 2002 года в здание, где шло представление популярного мюзикла «Норд-Ост», ворвалась вооруженная группа бандитов во главе с Мовсаром Бараевым. И взяла в заложники 916 человек – артистов и зрителей. Спустя почти трое суток произошел штурм, в результате которого террористы были уничтожены, а большинство заложников освобождены. Но и погибших оказалось немало – 130 человек. И сегодня в эфире радиостанции «Комсомольская правда» мы поговорим о тех событиях. С нами в студии будут те, кто посмотрел террористам в глаза, сумел пройти через теракт и сумел жить дальше после потери самых близких людей.

С нами Светлана Губарева, Галина и Сергей Будницкие, Татьяна Лукашова. В этом разговоре примет участие заместитель редактора отдела политики газеты «Комсомольская правда» Андрей Баранов, адвокат Игорь Трунов, диктор Центрального телевидения Алла Данько, вице-президент Ассоциации «Альфа» Алексей Филатов.

Вы помните, как вы сами, ваши близкие собирались на этот спектакль?

Лукашова:

– Да, посекундно, как вчера помню. Потому что я сама собирала ее. Она у меня работала в детском клубе. И у нее этот день был, среда, 23 октября, она должна была учиться в вечерней школе. Она училась в последнем классе вечерней школы. Она не пошла: не пойду, голова болит, снег идет, дождь идет, я посплю. Я пошла на работу. Сижу на работе, что-то пишу, она заходит. «Я поеду съезжу». – «Маша, пожалуйста, не езжай». Я вообще по натуре очень оптимистичный человек. У меня всегда настроение. Три дня я вообще не смеялась, не улыбалась. Что-то давит на душу. Я говорю: «Маша, не ходи никуда, я тебя очень прошу. Ляг, поспи. Я с работы приду, мы с тобой что-нибудь придумаем». Она говорит: «Нет, я уже позвонила, я пойду». Я работала на почте, делала подписки им для клуба. Аня Лаврищева была там вместе с моей Машей. Она говорил: «Тетя Таня, она поехала домой переодеваться. Мы идем на «Норд-Ост». А в голове у меня крутилось почему-то «Нотр-Дам». Я собираю ее, пальто отглаживаю. Она очень не хотела. Она с одноклассницей договорилась просто пивка попить дома. 31 октября у нее должен был быть день рождения. Я хотела сделать холодец, заливное. Она стала собираться, ей не нравится. Скажи я ей на тот момент, чтобы она не ходила, она бы не пошла. А я промолчала. Говорю: «Да ты у меня такая красивая». Она собралась и пошла. Десять минут десятого прибежали ко мне соседи и говорят: там «Норд-Ост» захватили.

Афонина:

– Татьяна Лукашова потеряла в этой трагедии дочь Машу, которая несколько дней не дожила до своего дня рождения. Светлана Губарева в результате теракта потеряла жениха и дочь. Сама была в числе заложников. В студии Галина и Сергей Будницкие. Сергей был заложником, Галины чудом не оказалось в зале, она отказалась от билета. Судьба каждого из этих людей была чудовищным образом изменена в этот день – 23 октября. В зале были тысячи. Но только 42 человека шли туда умирать. У них были пояса шахидов. Они понимали, зачем они это делают, с какой целью и чего хотят добиться. Не понимали те, кто был в зале. Теракт на «Дубровке» стал первым подобным терактом в истории новейшей России.

Ни одно событие не происходит случайно. Люди не готовились к тому, что их ждет впереди. Они не знали, чем закончится этот культурный поход. Но могли ли этого не знать те, кто по долгу своей службы обязан был следить за тем, что не так все спокойно в стране, что прошли теракты. Да, не такие масштабные, но тем не менее. У «Макдоналдса» произошел теракт. Тревожное ощущение было или нет? Или это было как гром среди ясного неба?

Филатов:

– Мы тогда как никогда находились в режиме войны. Наш противник – это были террористы. Годом ранее в Америке, где общество более благополучное…

Баранов:

– Да, 11 сентября 2001 года.

Филатов:

– Нет таких горячих точек, которые были у нас особенно в 2002 году. Там произошло событие, которое унесло более 3 тысяч людей. Причем та операция террористов, которую они провели, с захватом самолетов и уничтожением объектов, она на порядок сложнее, чем та, которую провели террористы в «Норд-Осте». Я считаю, что у государства основная функция – обеспечение безопасности граждан. В том, что произошло, в первую очередь виновато государство, в том числе силовые структуры. Но я хотел бы сказать, что не ошибается тот, кто вообще не работает.

Афонина:

– Но ведь террористы каким-то образом перевозили взрывчатку…

Баранов:

– Эти бомбы были доставлены сюда в бензобаках грузовиков, которые шли из Чечни. Тогда это было ноу-хау чеченских террористов. Видимо, силовые структуры не были к этому готовы. Но то, что у нас был более чем восьмилетний опыт терактов. Напомню Буденновск в 1995 году, очень похожая ситуация, захват заложников. Тогда пошли на поводу у террористов.

Филатов:

– Думаю, что «Норд-Ост» – это было следствием поведения власти в Буденновске.

Баранов:

– После этого погибло еще больше людей. Взрывались электрички на Северном Кавказе и в Ставропольском крае. Были теракты в Москве – в троллейбусах, в метро, в подземном переходе.

Филатов:

– Взрывали дома.

Баранов:

– Я уж не говорю о беспределе, который творился на самом Северном Кавказе. Спецслужбы должны были быть более подготовленными к тому, чтобы на внешнем ободе не допустить террористов в Москву. Проморгали.

Афонина:

– Была ведь та власть под названием пресса, ее никто не отменял. Алла, как вам кажется, мы понимаем, что те теракты, о которых вы сказали, упомянув историю до «Норд-Оста», освещение в прессе было должным? Теракт на «Дубровке» все в этом отношении прояснил. Что можно, а что нельзя, до какой степени можно и до какой степени нельзя.

Данько:

– Я не могу сейчас со стопроцентной определенностью сказать, во всех ли случаях пресса была корректной. Эта склонность к сенсационности, к скандальности, которая приносит каналу рейтинг якобы, она распространилась, на мой взгляд, и на такие форматы, как террористические атаки, неприятности большие, происшествия с многочисленными человеческими жертвами. Где порой слишком смакуется сам факт, выхватываются кровавые, крупные фрагменты, которых раньше старались не показывать. Западные журналисты тоже придерживаются такого этического правила – не показывать очень трагические и драматические моменты.

Баранов:

– Совершенно согласен. Я наблюдал в Нью-Йорке, как рушились башни-близнецы. Ни одного трупа не было показано. Это даже не корпоративное соглашение журналистов, это политика властей.

Афонина:

– Откуда могли родственники узнавать, что происходит с их близкими?

Данько:

– Информация и такая натурализация – это разные вещи. Информированы мы должны быть. Но до какой степени натурализации доходит эта информация – другой вопрос.

Афонина:

– Вы следили за тем, что происходит?

Лукашова:

– В зале, где мы находились все трое суток, стояли большие телевизоры. Мы смотрели. Потом какой-то канал отключили совсем.

Будницкая:

– Я в то время работала и все время проводила на работе. У меня была дома дочь старшая с внучкой. Я не могла просто находиться дома. Из дома мне привезли телевизор «Юность». Оттуда я узнавала о событиях на Дубровке. Шла перепись 2002 года. Когда я приехала к себе в управу, прошла информация, что погибла первая девушка.

Афонина:

– Это та, которая выскочила?

Будницкая:

– Мой муж, дочь и сестра зятя находились в первом ряду в партере. Я про себя подумала: если бы разговор о том, что они будут расстреливать кого-то, а девчонки сидели на первом ряду… У меня мелькнула мысль: не случилось ли что-то с моими девчонками? Я позвонила одному из знакомых. Он сказал: не волнуйся, ничего там не случилось. Хотя уже показали по телевизору, сказали, что девочка погибла. Он говорит: это погибла девочка, которая вошла туда. А в зале ничего с заложниками пока не случилось.

Губарева:

– Мы сидели в зале. Каждый раз, когда шла откровенная ложь, по радио, у террористов были радиоприемники…

Афонина:

– В чем заключалась ложь?

Губарева:

– Например, было сообщение, что кровь ручьями льется в проходах. Дословно не помню. Тут же террористы злились. Тут же Бараев возмущенно говорил: вы слышите, как они врут? Они хотят, чтобы мы действительно устроили это сейчас? Мы можем это устроить. Обстановка в зале накалялась. По поводу спецслужб. Я бы не переводила все стрелки только на спецслужбы. Я сидела в начале ряда, на первом месте. Рядом со мной остановились два террориста и рассказывали, как они добирались до Дубровки. Один вытаскивает деньги из кармана и говорит: вот все, что у меня осталось. По пути раздавал кому десять рублей, кому двадцать. Я сидела и думала: вот какой-то… Продал нас всех, тысячу человек, за десять рублей.

Афонина:

– Сергей, вы тоже находились в зале. Террористы чутко реагировали на каждое высказывание. Но ведь высказывания были разные. Наверняка были те, кто считал, что да, посмотрите, эти люди имеют право… В частности, зарубежные «голоса» были очень активными. Говорили, что это те свободные люди, которые хотят свободную страну.

Баранов:

– Они называли их повстанцами, а не террористами.

Афонина:

– Или они реагировали только на негативную информации.?

Баранов:

– Наверное, они не смотрели зарубежные телеканалы.

Филатов:

– Думаю, что вина за то, что произошло, лежит в том числе и на прессе. Потому что по классике, чтобы эвакуировать перед штурмом людей, надо было выстроить как минимум 400-500 карет скорой помощи, чтобы они колонной шли и забирали раненых. Представьте, выстраиваем мы где-то на улице 200-300 карет скорой помощи. Вы гарантируете, что кто-то из канала, увидев эту жареную новость, не даст ее в эфир?

Баранов:

– Я помню заявление президента Путина в адрес НТВ, который сказал: что они делают? Они показывают, как мы готовимся к штурму и к операции по освобождению заложников.

Филатов:

– Тогда жертв было бы намного больше.

Афонина:

– С другой стороны, если людям нужна была информация, если в зале находились их родственники, близкие люди, может быть, эта информация была необходима?

Филатов:

– Есть тысяча заложников и пять тысяч родственников. Что важнее – жизнь заложников или информация в эти три дня? Идет спецоперация, идут переговоры: какая еще информация нужна? Многие заложники звонили по телефону. У меня самого там друг погиб. Он мне трижды звонил, рассказывал о перемещениях, о чем я сообщал в штаб. Не надо говорить, что пресса должна работать, чтобы оповещать родственников. Самое главное – чтобы люди остались живы.

Афонина:

– Игорь, вы согласны с этим? Ведь сегодня хронология событий порой строится на том, что давала пресса в те моменты. Нужна была пресса в тот момент? И в каком объеме?

Трунов:

– Специфика расследования такого рода преступлений связана с фальсификацией и укрытием истинных фактов. То, что пресса снимала и освещала, сегодня это единственная объективная информация. Если бы мы полностью доверились спецслужбам, мы бы сегодня не получили никакой информации вообще о том, что там реально происходило. О тех фактах мародерства, которые там происходили. О тех фактах, почему люди погибли. Ведь люди погибли не от рук террористов.

Филатов:

– Когда мы говорим о прессе как о средстве расследования потом каких-то преступлений, вы сейчас занимаетесь просто самопиаром. С одной стороны – жизни заложников, а с другой стороны – какое-то любопытство и пиар.

Баранов:

– Это не пиар, а информация.

Филатов:

– Любая спецоперация проводится, вся зона – все гражданские, вся пресса уходит. Только официально кому позволено в это время находиться. И только то, что положено говорить.

Трунов:

– Давайте не будем орать.

Лукашова:

– О каких переговорах вы сейчас сказали? Кто вел переговоры? О чем они были? Путин сказал: «Мы не пойдем у них на поводу». А почему?

Афонина:

– Послушаем комментарии тех людей, которые видели террористов. Какие у них сложились впечатления об этих захватчиках. А потом мы обязательно дадим всем слово.

– Рядом со мной стояла девочка очень молоденькая, лет 18, наверное. Как же ты, бедолага, попала сюда? Она говорит: надоело уже сидеть в подвале под бомбами все время. Мне предложили, я согласилась. А у меня там остался ребенок, я только что родила маленького ребенка.

– Внутри я увидел баррикады и террористов. Первое, что меня поразило – это девушки, они были полностью покрыты одеждами и на талии – взрывные устройства. Но девушки, они ведь созданы, чтобы дарить жизнь. А тут прямо на них повесили смерть. Мне кажется, эта девушка, которую я увидел, она не хотела умирать. Она вся дрожала и, очевидно, боялась. И не хотела умирать.

И. Кобзон:

– Я разговаривал, вот как с вами разговариваю. Я говорил с ними откровенно и смело. Я сказал: я думал, что я пришел к чеченцам. Сидел в кресле, по бокам стояли автоматчики с направленными на меня автоматами. Я говорю: ребята, (я им не говорил «боевики»), я-то к вам пришел безоружным. Что же вы так меня испугались? Что ж вы на меня автоматы наставили? Все в масках были. Сидящий в кресле говорит: «Опусти автоматы». Я говорю: ребята, вы пришли, уже весь мир знает об этом. Вы выполнили свое предназначение. Кто-то вас послал, кому-то вы пообещали. Вот вы это сделали. Но здесь же сидят женщины. Настоящие чеченцы с женщинами не воюют. Он говорит: «Вы с нашими женщинами воюете» Я говорю: «Не мы воюем, война воюет. А те люди, которые пришли с детьми на спектакль, они не воюют. Это мирные люди, которых вы захватили». – «А что вы хотите?» – «Детей. Дайте мне хотя бы детей. Из уважения ко мне». – «Выведи ему самых маленьких». И вот мне вывели этих троих. Они абсолютно нормальные мусульмане. Они не пили, не курили, ни тем более… Говорят: они были под наркотой. Не были они под наркотой. Они были зомбированы, я с этим соглашусь.

Афонина:

– Алексей, с такими людьми можно было договариваться? Договориться? И вообще, нужно ли было это делать?

Филатов:

– Я служил в спецназе, наше главное оружие – по команде «Штурм!» освобождение заложников. Лучшая операция считается у нас, которая заканчивается на уровне переговоров. Поверьте мне, в России как было, так и остается, главная надежда на то, чтобы отговорить преступников от совершения их преступного замысла. Здесь ситуация очень простая. Люди шли с заведомо невыполнимыми политическими требованиями. Им переговоры даже с уважаемыми людьми совершенно не были нужны. Они объявили свои требования: или выполняйте, или мы здесь все погибнем. Это не было целью их прихода. Совершенно другая цель была. И штаб, руководство понимало, что договориться с ними, чтобы они отказались от своих замыслов, невозможно. Было только два варианта. Или отпустить их героями и выполнить их требования. Отпустить всех террористов из тюрем. Вывести российские войска и объявить Ичкерию самостийной. Я не буду обсуждать, хорошо это или плохо. Это не мне решать. Или второй вариант – штурм. Договариваться и наконец осознать, что они неправильно сделали, не туда пришли, что они уйдут, – это было невозможно и нереально.

Лукашова:

– Но ведь чеченцы сказали: за каждого депутата Госдумы мы будем отпускать 10 человек. Сначала детей, потом женщин, а потом всех остальных. Неужели сто жизней депутатов… Они же могли спасти гораздо качественнее, люди бы пошли туда подготовленные, зная, что будет газ. А получилось так, что тысячу выносили абы как. Это не ваша вина. Просто пока не будет в России такого порядка, что вот дал президент задание – ты отвечаешь за это, если ты, имея даже сто замов, не справился с операцией, отвечать будешь ты. Не просто президент тебя вызовет в кабинет и пожурит, а по всей строгости. Один-два ответили бы, и все в нашей стране сложилось…

Афонина:

– Сергей, вы понимали, чем может закончиться дело? Готовились ли вы к тому, что будет штурм?

Сергей Будницкий был одним из заложников «Норд-Оста»

Баранов:

– Исход переговоров вы предвидели заранее?

Будницкий:

– Не предвидели. Но понимали, что произойти может все, что угодно. Все эти дни и ночи вся страна жила одними надеждами на благополучный исход. Эти надежды появились в конце пятницы, когда Бараев прибежал довольный, что на все условия вроде бы согласны, что в 12 прилетает Казанцев, все условия будут выполнены. И тут уже они, немножко расслабившись, уселись, даже включая шахидок, на сцену, стали ножками болтать, пистолетами махать: вот какой у нас начальник, не то что у вас Путин. В таком вот духе. Но я допускал возможность, что штурм может произойти. И действительно, штурм произошел в ночь с пятницы на субботу. Я намочил минеральной водой девчонкам заранее платочки.

Афонина:

– А как вы узнали о том, что возможен штурм? Почему вы поняли, что будет газ?

Будницкий:

– Мне тоже, как и всем, не верилось, что так быстро можно все эти вопросы решить в течение одной ночи, одного дня. Я думал, что просто где-то готовится освобождение. Но когда оно будет? Скорее всего, этой ночью? Поэтому я девчонок проинструктировал хорошо. Они все эти инструкции выполнили. Когда начался штурм, на сцене сидели всего два чеченца. Не было ни Бараева, ни Абубакара, ни еще одного, который был, судя по всему, арабом. Они сидели в другом помещении.

Афонина:

– Вы начали готовиться к штурму. А террористы понимали, что происходит? Они реагировали на ваши действия?

Будницкий:

– Занавес был немножко раздвинут. Внутренняя часть сцены была освещена. Видно было, как из вентиляции пошел белый дымок. Эти два чеченца вскочили. Один вытащил маску из-за пояса, прислонил ее к носу. Зашли за сцену, стали стрелять в вентиляцию из автоматов. В это время раздался взрыв, очень яркая световая вспышка. Это световая граната. Но это было последнее, что я понял. Я успел намочить платки, накрыть девчонок курткой. И тут же был в полной отключке. И действия «Альфы» были здесь просто идеальные.

<<Самые интересные эфиры радио "Комсомольская правда" мы собрали для вас ЗДЕСЬ >>