Тугой узел: эволюция причесок от античности до наших дней
В эфире радио КП узнаем, что мода на прически появилась в Древнем Риме, на Руси борода ассоциировалась с потенцией, а церковь в Европе боролась с бородами как с признаком щегольства.
Прохорова:
- Добрый вечер. Вы слушаете очередную программу из цикла «Культура повседневности». Мы говорим о материальной культуре и о том, что она необычайно важна для понимания культуры в целом. И что, преображая нашу повседневную жизнь, мы вносим большой вклад в развитие культуры в целом. Так пафосно мы определяем стиль и задачи нашей передачи. В этот раз мы с вами поговорим об очень интересном предмете – о роли прически и вообще волос в истории культуры. О том, почему прическа играла столь важное значение в разные исторические этапы. И что она символизировала. Мы поговорим о языке тела, как через прическу люди транслировали различные смыслы.
Сегодня с нами на эту тему будет говорить Юлия Демиденко – искусствовед, историк моды. И Людмила Алябьева – шеф-редактор журнала «Теория моды». Я – Ирина Прохорова, главный редактор журнала «Новое литературное обозрение». Символическая роль волос и прически в культуре – с чем это связано? Почему в разные эпохи такое особое внимание всегда уделялось прическе и вообще волосам?
Демиденко:
- Много разных значений. Итальянские гуманисты уже в XV веке в своих текстах разбирают очень тщательно части человеческого тела. И говорят, что голове придается особое значение. Она вообще занимает привилегированное положение. И отсюда как раз очень многое и проистекает. Можно вспомнить еще более ранних авторов.
Прохорова:
- До итальянских гуманистов это шло еще из древности. В древности волосы невероятно важны были для каких-то социальных месседжей.
Демиденко:
- Но и для всяких других месседжей. И Овидий в «Искусстве любви» говорит, что волосы образуют самую прекрасную раму для лица. Лицо – это главное, что есть, в том числе и в искусстве любви тоже. А вообще можно и еще раньше начать. Один из самых ранних эпосов – «Эпос о Гильгамеше» - нам рассказывает именно о том, как слуга Гильгамеша Энкиду, который был первоначально совершенно диким человеком, так вот, его оцивилизовывание начинается с того, что он умывается и причесывает волосы.
Прохорова:
- Дикарь ассоциируется с непричесанностью, всклокоченностью и косматостью.
Алябьева:
- Разные эпохи, разные культуры причесывают по-своему. Причесанность понимается в разных культурах по-разному. Потому что в одной культуре причесанность – это будут одним образом уложенные волосы. В другой, например, без парика невозможно было появиться. Если спросить бабушку на улице, почему волосы такую важную роль играют в жизни человека, ведь до сих пор хранят локоны младенцев. Потому что это то, что растет с человеком всю его жизнь. Это часть его. И замещает его во многом. Потому что не случайно дарение локона в эпоху сентиментализма…
Демиденко:
- Тут много и ритуальных смыслов, они тоже меняются в разных эпохах. Это идет с древности – остригание волос. В одних культурах это связано с утратой свободного состояния – рабы стриженные или бритые. Женщина, выходя замуж, вот это остригание девичьих кос – это тоже переход в подчинение.
Алябьева:
- И покров на волосах.
Демиденко:
- Это очень древние вещи. Вспомним французских «длинноволосых королей» - Меровингов. Это был отличительный статус. Когда захватывали маленьких Меровингов в плен, им остригали волосы и посылали родне. И это унижение.
Прохорова:
- В разные эпохи причесывают по-разному. Ведь это очень любопытно. Моя молодость совпала с тем, что стали модными длинные волосы. И это страшно пресекалось, потому что с точки зрения советской морали это была неопрятность и нарушение порядка. Вольнодумство невероятное. Сравнительно недавно мой знакомый порицал своего сына, что у него слишком короткая прическа. Молодой человек засмеялся и сказал, что вот как забавно. Абсолютно знаково системы поменялись. Короткая стрижка в другом поколении оказывается, как ни странно, большим вольнодумством. А в нашем поколении – длинные волосы. Это смещение культурных кодов буквально на одно поколение.
Демиденко:
- Это касается не только волос на голове. Это касается и волос на лице. Мужская борода в этом смысле тоже потрясающе показательная вещь. Потому что она меняла смыслы чуть ли не каждые полстолетия. Мы знаем просто комичные истории, когда католическая церковь очень борется с бородой. И у монахов, и у священнослужителей. Где-то в 1561 году в Сорбонну вход запрещают с бородой.
Прохорова:
- Священнослужителям?
Демиденко:
- Нет, вообще всем с бородами. И это был очень серьезный указ на эту тему.
Прохорова:
- Борода ассоциировалась с чем тогда?
Демиденко:
- Борода ассоциировалась с модой и с какой-то легкомысленностью. Примерно в это же время, чуть позже, немного севернее – в Германии, наоборот, люди отращивают бороды, ссылаясь опять же на отцов церкви. Напомню, что Папа Иннокентий тоже запрещает в какой-то момент бороду, именно потому, что щеголи ее носят. И примерно в это же время под воздействием идей Реформации, ссылаясь на тех же отцов церкви, в Германии ее отращивают. Она буквально за некоторыми персонажами волочится по земле. И это записано в городских хрониках. И какой-то бургомистр был просто знаменит тем, что у него на несколько локтей борода волочилась по земле.
Прохорова:
- Он был такой суперщеголь.
Демиденко:
- Наоборот, как ветхозаветные старцы. Он даже, по-моему, погиб трагически, запутавшись в собственной бороде на ступеньках собственного дома. Кстати, история причесок очень много трагических моментов знает.
Прохорова:
- В русской традиции ведь с волосами тоже происходила масса важнейших вещей. Духовенство православное носило бороды.
Демиденко:
- Был интересный момент в XVIII веке. Был такой священник Самборский, который путешествовал с Павлом за границу, он возвращается из-за границы в партикулярном европейском платье и бритый. Он друг Сперанского был, очень просвещенный человек.
Прохорова:
- Это была такая идея вольнодумства.
Демиденко:
- Его, конечно, осуждают, но в принципе ему позволяют это делать.
Алябьева:
- Вообще борода, конечно, в России – это особая тема. Если говорить о самом очевидном примере – бритье бород Петром I, которое воспринималось людьми как страшное унижение и кощунство. Поэтому Петра считали преемником сатаны.
Прохорова:
- Как раз в русской традиции с давних времен борода еще ассоциировалась с мужественностью и мужской потенцией, плодовитостью. И отрезание бород было символически как бы лишением потенции мужчины и делание его беззащитным, без сил как таковых. Поэтому Петр, который насильственно вводил цивилизацию, с большим кровопролитием, просто совершенно игнорировал этот очень важный символический момент.
Алябьева:
- Совершенно верно. Потому что были определенные этапы в жизни мальчика и девочки тоже, когда им либо дозволяли отращивать бороды – мальчикам, или, наоборот, стригли им волосы. Это все было нагружено символически. Все так или иначе было связано с обрядами инициации и перехода из одного периода в другой.
Демиденко:
- Конечно. Даже сейчас невольно совершенно это сохраняется. Как правило, первая серьезная парикмахерская у девочки, даже сегодня в ряде случаев, она связана с выпускным вечером. Это однозначно переход в какую-то другую совершенно категорию – возрастную и социальную.
Прохорова:
- Осталась примета, что нельзя стричь волосы младенцу до какого-то возраста. Или, наоборот, сразу побрить, потом не брить. Это все относится к старым еще языческим представлениям, уже без понимания того контекста, откуда это. Но в практиках жизненных это передается уже даже при забвении этого.
Алябьева:
- Более того, если вы отрезали, то ни в коем случае нельзя их просто выбросить. Их нужно обязательно сжечь или что-то с ними сделать.
Прохорова:
- Чтобы не досталось другому человеку.
Алябьева:
- Иначе другой человек получает власть над ним. Волосы имеют какую-то магическую силу.
Прохорова:
- Самсон, например.
Алябьева:
- Сразу в голову что приходит – это Самсон и Далила.
Прохорова:
- Как раз в момент язычества древнерусского большинство носили довольно длинные волосы, а как раз аристократия брила головы, оставляя только клок волос – знак родовитости. Это осталось у казаков – дань привилегированности, выделения из общей массы.
Демиденко:
- Это вопрос очень дискуссионный – насчет раннеславянских, дохристианских причесок. Во всяком случае, это прическа воина, безусловно. Она ведь не только славянам свойственна, а многим степным народам. И даже не только степным. Потому что варвары, разорившие Рим, по многим описаниям, имели примерно такие же прически. Тут вообще какие-то архетипические вещи присутствуют. Это не просто воины – это конники еще, как правило, имеют такие прически. Вот что еще любопытно.
Алябьева:
- Я опять перепрыгиваю к фатовству и длинным волосам. Еще в античности мужчины, которые отращивали себе волосы, очень сильно порицались. Это считалось дико аморальным – отращивать очень длинные волосы. Потому что локоны считались признаком немужественности.
Демиденко:
- Но там тоже есть разные моменты. И разные периоды. Если мы берем раннюю античность, то мы сталкиваемся с тем, что мужская и женская прически на изображениях почти неразличимы. И есть очень большая проблема искусствоведческая. Потому что скульптура дошла до нас во фрагментах, и очень часто они меняют атрибуцию. Голова неизвестного бога. Через десять лет выясняется, что это голова неизвестной богини. Потом еще через десять лет – нет, все-таки бога. Прически очень похожие.
Прохорова:
- Это как раз божество так специально маркировалось, что не различить, или это действительно был период, когда мужчины и женщины могли позволять себе одни и те же прически? Это такой момент: что дозволено богу, не дозволено смертному.
Демиденко:
- Мы исходим из того, что вот эти внешние признаки, которые на статуях божеств, из человеческой жизни берутся. И поэтому полагают, что юноши и девушки архаической эпохи примерно одинаковыми были.
Прохорова:
- Если мы говорим о поздней античности, когда во многом начались путешествия, завоевания и большие влияния Востока и других практик. Рим в то время – это был такой котел, пересечение всех традиций, заимствований, невероятное развитие индустрии роскоши, моды. Это был такой действительно имперский город, во многом напоминающий более поздние периоды. Вот как там происходило? Был ли сбой кодов? Или все-таки очень было маркировано? Положим, рабы не имели, наверное, права делать прически. Наверняка, у них были какие-то очень жесткие ограничения на прически, на ношение волос.
Демиденко:
- Рабы не имели права. У раба прическа вообще функциональна. У мальчиков для пиршества она предназначена исключительно для вытирания рук. Волосы отпускаются достаточно длинные, это важно. Но для позднего Рима все-таки самое главное – женская прическа, которая чрезмерна, фантастична. И действительно всевозможные влияния и сирийские, и вплоть до эфиопских она испытывает. Тут есть предположение, что именно в это время начинается мода. Потому что эти прически меняются невероятно часто. Они меняются так часто, что даже римские скульпторы, портретисты изготавливают для одного и того же портрета на выбор несколько причесок. Можно не только самой поменять, но заодно и своему портрету.
Прохорова:
- Появляется идея моды, изменчивости, которая уже связана с большими цивилизационными процессами. Экономные римляне, поскольку императоры менялись часто, они и на статуях делали съемные головы. Император другой – быстро поставили другую голову. Вообще это прекрасная идея. Вместо того, чтобы сносить памятники бесконечно, проще было менять головы.
Демиденко:
- А тут точно так же меняли прическу. И что тоже важно отметить, это то, что цвет волос очень важен. Мы привыкли, что в античности в основном златокудрые красавицы, в основном из литературы мы это знаем. Но златокудрых практически не было на самом деле.
Прохорова:
- Римлянки были темные.
Демиденко:
- Откуда же им особенно в Средиземноморье таким уж златокудрым быть.
Прохорова:
- Я читала, что греки были светлые. Зависть римлянок после завоевания Греции была к тому, что они темноволосые, а гречанки – светлые. И поэтому изобретались немыслимые составы страшные, ядовитые, для осветления волос.
Демиденко:
- Тут народ очень изобретательный. Греки тоже. Некоторые предполагают, что это исключительно такая литературная фигура – эти златые кудри.
Прохорова:
- Важность цвета волос. В разные периоды были модны разные цвета. Но в основном почему-то светлые. Во всяком случае, в европейской цивилизации. Это что символизировало? Почему так важно было осветлять волосы женщинам? Это статусный или чисто эстетический был момент?
Демиденко:
- В разные эпохи по-разному. Мы знаем, когда были и каштановые, и лесного ореха волосы модны. В XIX веке такие натуральные волосы тоже были в страшной моде.
Алябьева:
- Но в сказке у нас все златовласки. Белоснежка единственная.
Демиденко:
- Но предполагается, что это тоже очень архетипическая вещь. Что это связано с какими-то солярными мифами в первую очередь.
Прохорова:
- Идея прославления Солнца.
Демиденко:
- Вообще солнечные, добрые, позитивные вещи связаны с золотом.
Прохорова:
- Эта странная история, что светлые волосы ассоциируются с позитивным началом. А темные – смотрите, в сказках все ведьмы темноволосые и смуглые.
Алябьева:
- Или рыжие.
Демиденко:
- Рыжий вроде бы близок к светло-золотому, но он всегда очень опасный свет. Рыжие парики в том же Риме у проституток. И это всегда цвет очень амбивалентный.
Алябьева:
- И даже в XIX веке он считался… И в параллель и одежда. Наши представления о том, что дамы носили после революции белоснежные платья, это исключительно достижение художников. Потому что понятно, что ничего белоснежного сразу после французской революции быть не могло. Отбеливателей просто не существовало.
Прохорова:
- И вообще белое всегда было проблемно в эпоху, когда стирка была редким явлением.
Алябьева:
- Отбеливали всякими скисшими…
Демиденко:
- Мы знаем, что идея общественных туалетов в той же Древней Греции родилась во многом из-за стремления получить вот эти белые одежды, которые использовались либо по случаю праздников, либо по случаю траура.
Прохорова:
- Интересно появление париков, которые никогда не были связаны с функциональностью. В жарком климате это совсем не функционально. Это было связано тоже, наверное, с какими-то сначала религиозными практиками, а потом это стало моды или привычек?
Демиденко:
- Парики – самая загадочная вещь. Никто не понимает, почему они первые появились. И появились очень рано, уже в цивилизации Двуречья знают парики. Египетская цивилизация – это цивилизация париков.
Прохорова:
- Там же брили головы и надевали парики.
Демиденко:
- В Египте недалеко от Фив раскопана большая мастерская парикмахера – в прямом смысле слова делателя париков. И там весь инструментарий был раскопан, все заготовки. Парики абсолютно тем же способом делали, что и сегодня. Это такая сеточка, на которую самые разные волокна – и натуральные волосы человеческие, и чего там только не было. И какая-нибудь сухая трава, и все, что угодно. И окрашенные в самые фантастические цвета, которые к реальным никакого отношения не имеют. И в зеленые, и в синие тона. Кстати, там же в Египте был найден совершенно фантастический парик, состоящий весь из серебряных нитей.
Прохорова:
- Это отчасти, думаю, разные цвета могли быть признаком статуса, пола. Это были очень символические вещи, я думаю. Чаще всего связанные с какой-то символикой.
Демиденко:
- Вещи символические, но я бы сказала, что до конца не разгаданные. Потому что это опять же касается не только волос на голове. А все эти накладные бороды, которые с времен древнейших восточных цивилизаций и до эпохи Возрождения то там, то сям все время всплывают. Накладные бороды человечество все время носило, казалось бы. С какой целью?
Прохорова:
- С помощью волос, видимо, в каждую эпоху этот символический месседж так или иначе передавался. Накладную бороду не все ведь носили, определенные сословия. То, что дозволялось низшим сословиям, было неприлично носить другим сословиям. Я думаю, это часть демаркации социальной перегородки.
Демиденко:
- Если говорить про древние цивилизации, там в каких-то случаях мы знаем, что действительно их носят священнослужители в каких-то ситуациях. Мы знаем, что у египетского фараона борода – это в определенном смысле тоже символ власти. У греков были смешные ситуации. У Аристофана женщины в народном собрании первым делом нацепляют на себя эти фальшивые бороды. Они изображают мужчину, надевая бороду. Но при этом они вспоминают и какой-то совершенно реальный персонаж афинский, который, видимо, имея довольно жиденькую свою бороденку, использует еще и другие бороды, добавляя себе статус, силы. Самая загадочная история, когда уже в позднем средневековье вдруг иногда начинают появляться эти бороды накладные, совершенно непонятные, пока еще никто ответа на этот вопрос не дал.
Алябьева:
- У нас возникала интересная параллель с тем, что и прически возникают очень усложненные в Древнем Риме. Мы предположили, что и мода тогда возникла. Я думаю, что это еще можно подтвердить тем фактом, что в Древнем Риме появляются первые законы о роскоши. Как раз они призваны были ограничить те же прически, ношение определенного количества украшений в волосах.
Демиденко:
- Еще республиканский Рим, когда уже поздняя республика, уже начинает Рим разлагаться морально, там ведь довольно четкое было деление и очень архаические и долго держащиеся в моде прически, традиционные прически в республиканском Риме. И уже полный разгул фантазии в Риме императорском. Так вот, в поздней республике как раз и появляются вот эти первые ограничения, потому что отцы нации видят просто угрозу, которая исходит от этого.
Прохорова:
- Люди стали думать о бренном. Мы видели это же в позднесредневековом обществе, когда начинается идея моды, когда вот это целомудрие, ограниченность, стыдливость и скромность меняются, начинают и одеваться более ярко, и возникает опять феномен моды, которой возмущается церковь, что это распущенность и падение нравов.
Алябьева:
- Всплеск городской культуры ведет к тому, что люди начинают все больше и больше себя украшать. И поддельные бороды, и парики, и одежда тоже. И тогда же начинают выходить постоянно вот эти законы о роскоши, которые призваны были ограничивать это модное поведение людей.
Прохорова:
- Мы знаем, что они никогда не работали и нарушались все время.
Алябьева:
- Но интересно, что все равно желание удержать это присутствовало.
Прохорова:
- Было бы интересно написать через историю запретов, понять, что реально носили. Потому что запреты всегда носили характер опаздывающий. Они фиксировали то, что люди делали. Попытки запретить были, можно сделать вывод, что носили вот это. На самом деле практика была такая, вот они пытались ограничить. Потом следующие законы. Это косвенные свидетельства того, как невозможно было запретить индивидуализацию людей, когда складывается городская культура, которая уже отрывается от традиционных начал.
Демиденко:
- Мне кажется, что эти запреты наиболее эффективны были в абсолютистской России. Очень варварскими методами насаждались.
Прохорова:
- Думаю, что в определенных традиционных обществах это всегда было очень жестко. Мне кажется, что чем жестче социальная организация, тем строже и сильнее внимание к системе запретов и очень четкое отношение к дозволенному, недозволенному, в зависимости от социального статуса. В этом Россия, конечно, если сравнивать Россию XIX века с Европой, наверное, мы увидим ряд различий. Или нет? Что касается причесок. С одной стороны, Россия все время перенимала европейскую моду с некоторым опозданием. С одной стороны, это был такой импорт идей, начиная с Петра I, который насильственно ввел это. А с другой стороны, может быть, был какой-то обратный тренд?
Демиденко:
- Если обратный тренд и наметился, то очень поздно уже, скорее, в начале ХХ века. Переместимся в XVIII век. Когда мы говорим про то, что прическа разными способами объясняется, но только не рациональными. То, что происходит в XVIII столетии с этими прическами, которые иногда превышают рост дамы, это никакими рациональными вещами не объясняется. Хотя, конечно, вот этой иерархичностью сознания можно объяснить.
Алябьева:
- Статусность. Это же благородные дамы могли позволить такие прически.
Демиденко:
- Какая интересная вещь. В той же Франции, где, казалось бы, отстроенная иерархия и классическая страна абсолютизма, тем не менее, никаких запретов для подданных на эти высокие прически не вводится. Носят себе дамы то же самое примерно, что Мария-Антуанетта.
Прохорова:
- Было множество памфлетов, карикатур, которые высмеивали дам с такими излишествами.
Демиденко:
- Заметьте, карикатуры в основном английские, не французские. В России императрица Елизавета Петровна, которая терпеть не могла, когда рядом появлялся хоть кто-то с чем-то похожим. И она просто уничтожала, срезала какие-то прически, отрывала. А после этого появляется Екатерина, которая совершенно другую мотивировку под то же самое подводит. Она говорит, что не хочет, чтобы разорялись так уж сильно русские дворяне, тратя безумные деньги на вот это мотовство.
Алябьева:
- Такой закон о роскоши.
Прохорова:
- Все-таки она была представителем немецкой культуры, где умеренность и аккуратность были добродетелями. Мы знаем, что российская культура в XVIII-XIX веках вообще никогда скромностью в одежде и нарядах не славилась. Мы имеем в виду прежде всего аристократию. Известно, когда выезжали наши знатные люди за границу, они изумлялись, как бедно и просто одеты европейцы.
Алябьева:
- Мне кажется, в XIX веке Россия хоть и с опозданием, но все-таки идет в параллели с Европой. В плане причесок, мод.
Демиденко:
- Середина столетия – это просто новые коммуникативные возможности. Разницы не наблюдалось. Меня удивляет, что как раз в области причесок Россия обходится без всяких экстравагантностей. Первый русский модный журнал, условно говоря, это новиковская «Библиотека для дамского чтения». Это было приучение дам к литературе. Но в этом журнальчике четыре гравюрки, которые изображают уборку.
Прохорова:
- В XVIII веке бороды носили купцы и крестьяне. Это такая демаркация очень мощная. Социальный статус через бороду, через прическу стал значительно более жесткий после петровских реформ. В середине века вдруг аристократия начинает отращивать бороды. Это что? Фактически сближаясь в этом с купечеством и крестьянством.
Демиденко:
- Там очень много всяких моментов. Это, конечно, и славянофильская идея, которая как раз в это время и получает распространение.
Алябьева:
- Западники-то брили бороды или носили специфические бородки.
Демиденко:
- И с этим Николай I тоже очень четко отреагировал. Он быстро понял, что ничего хорошего бороды и всякие длинные волосы в себе не несут. Потому что непорядок. Вспомните, что все деятели европейских революций 40-х годов были бородатые и волосатые.
Прохорова:
- Как и в ХХ веке, посмотрите.
Демиденко:
- Гарибальди и прочие граждане.
Алябьева:
- Борода до хорошего не доведет.
Демиденко:
- Вот, и в рамках России это все оказывается очень подозрительным. Кстати, сразу же вводится целый ряд запретов для лиц, занимающихся государственной службой и так далее.
Прохорова:
- Мужская прическа – длинные волосы и особенно борода – это источник постоянных конфликтов. Эта идея революционеров и художественных натур, которые тоже восстают против традиционного порядка, – ношение длинных волос. Ведь в ХХ веке эта традиция так и осталась Че Гевара, хиппи. В эпоху 60-х длинные волосы становятся просто знаком протеста. И в этом смысле интересно, как работает эта традиция. Недаром в советское время длинные волосы и вообще, мы помним стиляг, которых просто брили насильственно, чуть ли в тюрьму не сажали, и эпоха моей юности, когда в моду вошли распущенные волосы для мужчин и женщин и удлиненные волосы, это же была ужасная система скандалов и возмущения. Это был конфликт старшего поколения с младшим. Таким образом мы понимаем, что волосы – точно социальный месседж, не только эротический и любовный. Длина волос – тут же тебя кодируют, определяют, кто ты есть.
Демиденко:
- Конечно. И профессионально тоже.
Алябьева:
- Безусловно. Сразу понятно, ты относишься к творческой профессии…
Демиденко:
- Это сейчас. А ведь были времена, когда только законники и врачи могли носить. Есть петербургский анекдот про Иосифа Абгаровича Орбели, знаменитого директора Эрмитажа, который внешность имел представительную – окладистую бороду.
Прохорова:
- Такой представитель старой интеллигенции, он вышел как бы из XIX века и сохранил этот облик.
Демиденко:
- В советское время это уже была редкость. В основном бритые подбородки. Идет Иосиф Абгарович по Невскому проспекту, опираясь на тяжелую трость. К нему бросается какой-то человек: «Слушайте, вас послала мне судьба! Какая борода, какая внешность. У меня есть для вас предложение, вы не сможете отказаться. Великолепная работа. Вы никогда в жизни столько не зарабатывали! Любезный, а вы знаете хоть какой-нибудь язык?» - «Конечно, - говорит Иосиф Абгарович. – Французский, немецкий, английский, немножечко староголландский, древнеарамейский, еврейский». – «Хватит французского и английского. Блестящее место – швейцаром в гостиницу «Европейская». И Иосиф Абгарович был мудрый человек, он не стал сразу отказываться, он обещал подумать.
Прохорова:
- Думаю, там швейцар получал больше, чем он как директор Эрмитажа. Может быть, он упустил свой замечательный шанс.
Демиденко:
- Действительно, для швейцара борода – это обязательная вещь.
Прохорова:
- Интересно, что это пережило все режимы. Швейцар с бородой – это такой дресс-код в определенном смысле во всех культурах.
Алябьева:
- А еще интересно вот это противостояние поколений. Мне особенно интересно наблюдать, когда я рассматриваю фотографии 50-60-х годов. Матерей, отцов и детей. Видно эти бритые подбородки, шляпы, офисные костюмы поколения отцов. Америка, Британия. И совершенно заросшие хиппи и их дети. Совершенно очевидно, что при помощи внешнего вида, волос в том числе, они пытались показать свое…
Прохорова:
- Я сейчас начала думать о современности. У меня такое впечатление, что сейчас волосы как-то не очень маркируют борьбу поколений или еще что-то. Потому что мне кажется, что когда ты смотришь на улице в России, такое впечатление, что прическа потеряла свой важный символический смысл. Если мы видим даже противостояние поколений, такое впечатление, что они идут по какому-то другому принципу. Можете ли вы сейчас сказать, что следующее поколение носит принципиально другие прически, тем самым отталкиваясь от нас? Или постсоветское поколение противопоставляет себя советскому поколению, нося какие-то прически? Как ни странно, почему-то сейчас этого нет.
Демиденко:
- Нам очень сложно оценить то, что происходит сейчас. Потому что мы сейчас почти дословно цитируем Альфреда де Мюссе, его «Исповедь сына века». Он говорит: наше время не оставит своего лица во внешности. И то, и то, и то носят. Я все время ловлю себя на мысли, что я тоже так думаю. А потом проходит сто лет, и оказывается, что нет, все-таки что-то было.
Прохорова:
- Наоборот, мне кажется, что большой расцвет моды, я имею в виду стилей одежды и так далее, который легко считывается, ведь мы же говорим о том, что вы видите человека и быстро считываете. В своей культуре особенно. В чужой можно и запутаться. Считываете социальный статус, культурный уровень, целый ряд принадлежностей к чему-то, какой у человека характер и так далее. Вы сразу быстро, почти не замечая, это выявляете. А вот здесь мне кажется, что, может быть, сейчас мы считываем вот этот язык тела не по прическе, а по какому-то целому набору признаков. В 60-е годы были длинные волосы, но мы прекрасно понимаем, что это символизировало. Сейчас ребята, которые сидят «Оккупай Уолл-стрит!» или «Оккупай Абай!», мне кажется, прически там не имеют особого значения. Возможно, одежда, музыка, еще что-то.
Алябьева:
- Да и одежда тоже может не иметь никакого значения. Я видела потрясающий сюжет, где камера направлена на человека, которого бреют. На нем лежит какая-то ткань. Его бреют, ты до конца не понимаешь, кто он. Время действия – наши дни. Сначала ты думаешь, что он какой-то буддистский монах или еще кто-то. А потом снимают ткань, и обнаруживается, что он скинхед. Часто происходят какие-то совпадения. И уже нет таких кодировок жестких и закреплений.
Прохорова:
- Можно ли говорить, что это демократизация культуры, которая более тонкий механизм распознания…
Демиденко:
- Конечно.
Прохорова:
- Надеюсь, мы еще многое обсудим в следующий раз. Благодарю наших гостей за участие в передаче.
<<Самые интересные эфиры радио "Комсомольская правда" мы собрали для Вас ЗДЕСЬ >>