Юрий Казаков: «Во сне ты горько плакал...»

Юрий Казаков и Николай Старченко (слева) на Орловщине. Апрель 1978 год

В этом году ему исполнилось бы 90.

В литературе Казаков начинал вместе с Евтушенко, Окуджавой. Был равен им по славе, популярности. Но потом стал быстро уходить в тень, так как политизированный талант ровесников - «шестидесятников» был ему чужд. Но истинные ценители творчества знали его настоящее место в литературе. И он сам знал себе цену. Лучшие рассказы Юрия Казакова переведены на основные языки Европы, в 1970-м в Италии ему присудили высшую литературную премию Данте.

ДАЛ ДОРОГУ «ДЕРЕВЕНЩИКАМ»

- Сборник Казакова в начале 70-х ходил по рукам на факультете журналистики Ленинградского университета как большая ценность, - вспоминает писатель Николай Старченко, главный редактор журнала «Муравейник». – Я терпеливо ждал своей очереди, а дождавшись, читал всю ночь. Причем, в сессию, накануне трудного экзамена. Но не сомкнул глаз. Такое сильное, глубокое, пронзительное пролилось в душу с этой нетолстой книжки, что я весь день ходил счастливый, взбудораженно-радостный. Да что там день! До сих пор светятся внутри меня его неповторимые рассказы – «Осень в дубовых лесах», «Долгие крики», «Арктур – гончий пес», «Адам и Ева», «Проклятый Север», «Плачу и рыдаю», «Двое в декабре», «Свечечка»…

Именно Казаков еще в конце пятидесятых проторил дорогу Виктору Астафьеву, Валентину Распутину, Василию Белову, Василию Шукшину… Федор Абрамов на похоронах Юрия Павловича прямо заявил, что все наши «деревенщики» вышли из его рассказа «Нестор и Кир».

Читая всю ночь его заветную книжку, я и предположить не мог, что через несколько лет судьбе угодно будет познакомить нас в Орле, куда Юрий Павлович приехал в творческую командировку. Я работал журналистом в областной газете, меня попросили организовать охоту для московского гостя.

Несмотря на двукратную разницу в возрасте (мне было 26, ему 51), у нас сразу нашлась общая тема, стоило мне обмолвиться о своем трехлетнем сыне Алеше.

- У Вас тоже сын Алеша? – живо повернулся ко мне Юрий Павлович, нажимая на имя. Меньше года прошло после публикации его знаменитого рассказа «Во сне ты горько плакал…» о маленьком сыне Алеше.

Потом разговор перешел на охотничью тему. Казаков сказал мельком, что в молодости часто ездил на охоту на Смоленщину. И тогда я попытался выведать про свой любимый рассказ о вальдшнепиной тяге «Плачу и рыдаю». Мол, это смоленские впечатления?

Юрий Павлович лаконично поправил: «Это русские впечатления. Русская жизнь так богата, что писателю не нужно ничего придумывать. Вот едем сейчас по тургеневской земле. Я его романы не люблю, а «Записки охотника» - это да!!! Тут я снимаю шляпу и низко кланяюсь.»

Он даже попытался показать, насколько низко кланяется, но сделать это, сидя в машине, при его высоком росте и крупном телосложении, было не просто.

ЕВТУШЕНКО И ЛИЛИПУТКИ

- Вы ж и Евгения Евтушенко к охоте приобщали,- уже смелее продолжил я, демонстрируя знание его биографии. Казаков как-то недоверчиво-удивленно хмыкнул, оборачиваясь с переднего сиденья, и по его лицу было не понять: то ли ему приятно, то ли считает такое внимание к своей персоне пустяками. Но подхватил тему.

«Когда центральная пресса подняла целую кампанию против Евтушенко, я увез его подальше от Москвы. На Север. Припоминается смешной случай в Архангельске. Тогда в ресторан без галстука не пускали. Жили мы в гостинице, внизу в ресторане нас знали и пропускали без галстуков и даже в сапогах. Раз приходим с охоты, а внизу санитарный день. Пошли в город, в другой ресторан. Конечно, в охотничьем наряде незнакомцев не пустили. Женя говорит: «Мы – писатели!» А швейцар отвечает, мол, писатели, не писатели, а галстук иметь надо. И намекает, что даст нам по галстуку поверх свитеров. Не бесплатно, конечно. Пока мы раздумываем, ресторанный оркестр вдруг как грянет «Хотят ли русские войны?» У Жени глаза к переносью: «Моя же песня!» И прыжком в зал. Шум, чуть не драка со швейцаром, появился администратор. Вполне культурная женщина, читающая книги. Узнала Евтушенко, все уладила. Усадили нас за стол к двум девчушкам. На вид совсем дети. Но перед ними, однако, бутылка коньяка и обе курят. Оказалось, румынские циркачки-лилипутки на гастролях. Выпили, говорю Жене: «Ты почему за дамами не ухаживаешь?» -«Знаешь, Юра, мне еще такого пикантного скандала не хватает.»

МУЖЕСТВО ПИСАТЕЛЯ

- Ночью, после охоты, сели мы за накрытый стол в избушке егеря,- продолжает рассказ писатель Николай Старченко. – Наполнили стопки. Казаков весело представил, как поэт Расул Гамзатов поведал ему истоки обычая чокаться:

«Почему, говорит, Юра, мы чокаемся? Вот смотри! Когда вино пьешь, то глазу приятно, губам – приятно, рту – приятно, желудку, голове (потом). А ухо в этом никак не участвует. Вот мы и чокаемся, чтоб и уху было приятно.»

После третьей стопки я стал восхищаться статьей Казакова «О мужестве писателя», ставшей тогда событием в литературной жизни страны.

«Не все туда вошло, - ответил Юрий Павлович. - Надо бы добавить, какое порой особое мужество требуется. Где и не ожидаешь… Однажды так хорошо в доме творчества работалось! Решил передохнуть, зашел в парикмахерскую. Я тогда молодой был, нравиться мог. И парикмахерша, дебелая такая, в самой женской поре, давай откровенно меня соблазнять. И грудью навалится-навалится, и смех такой зовущий, и болтает чепуху без умолку, раскраснелась вся. Я лихорадочно соображаю, что делать? Баба готова полностью, бери и веди. Но ведь надо покупать бутылку, пить с ней, что-то говорить, а у меня рассказ начат, верный тон найден, давно такого внутреннего состояния, настроенности такой на работу не было. И все это может полететь к черту. Изо всех сил удержался. Дописал рассказ. «Вон бежит собака» - называется.»

Действительно, замечательный рассказ, его начальные строки волнуют всякого охотника и рыбака, вырывающегося на два-три дня из города. «Давно погас высоко рдевший летний закат, пронеслись, остались позади мертво освещенные люминесцентными лампами пустоватые вечерние города, автобус вырвался, наконец, на широкую равнинность шоссе и с заунывным однообразным звуком «ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж», с гулом за стеклами, не повышая и не понижая скорости, слегка поваливаясь на поворотах, торжествующе и устрашающе помчался в темноту, далеко и широко бросая свет всех своих нижних и верхних фар.»

Ехал герой на рыбалку, за недолгим горячечным счастьем и нечаянно пропустил другое желанное счастье – женской любви. А когда догадался, то «острая тоска схватила его за сердце. – Ай-яй-яй! – пробормотал он, тягуче сплевывая. – Ай-яй-яй! Как же это, а! Ну и сволочь же я, ай-яй-яй!.. А? Что-то большое, красивое, печальное стояло над ним, над полями и рекой, что-то прекрасное, но уже отрешенное, и оно сострадало ему и жалело его. »

ПОТОМОК РЮРИКОВИЧЕЙ

- В той охотничьей избушке Казаков произнес за накрытым столом загадочную фразу - «Я из Рюриковичей!», - вспоминает писатель Николай Старченко. - И лишь недавно, прочитав воспоминания близкого друга Юрия Павловича, профессора Марины Дмитриевны Литвиновой, я понял ее смысл. По семейному преданию прапрабабушка Казакова служила у князей Мещерских. Древний знатный род! Ну, и как водится, уступила князю. Прадед Казакова прожил больше ста лет и в середине своей невероятно долгой жизни ходил пешком в Иерусалим поклониться святым местам.

Я тоже, даст Бог, когда-нибудь побываю в Иерусалиме. Но уже давно и хорошо знаю: наша русская земля сама до краев полна святыми местами. И в прямом, и в более широком смысле. О них с нежностью писал Юрий Казаков. Вот строки из его незаконченного рассказа «Старый дом»: «Если что-нибудь на свете стоит преклонения, стоит великой, вечной, до слез горькой и сладкой любви, так только это – только эти луга, только эти деревни, пашни, леса, овраги, только эти люди...»

Евгений Евтушенко - «Долгие крики»

Посвящается Юрию Казакову

Дремлет избушка на том берегу.

Лошадь белеет на темном лугу.

Криком кричу и стреляю, стреляю,

а разбудить никого не могу.

Хоть бы им выстрелы ветер донес,

хоть бы услышал какой-нибудь пес!

Спят как убитые... «Долгие крики» —

так называется перевоз.

Голос мой в залах гремел, как набат,

площади тряс его мощный раскат,

а дотянуться до этой избушки

и пробудить ее - он слабоват.

И для крестьян, что, устало дыша,

спят, словно пашут, спят не спеша,

так же неслышен мой голос, как будто

шелест сосен и шум камыша.

Что ж ты, оратор, что ж ты, пророк?

Ты растерялся, промок и продрог.

Кончились пули. Сорван твой голос.

Дождь заливает твой костерок.

Но не тужи, что обидно до слез.

Можно о стольком подумать всерьез.

Времени много... «Долгие крики» —

так называется перевоз.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Муза Юрия Казакова Марина Литвинова: "Юрин талант погубила любовь к алкоголю"

Я взял ведро, чтобы набрать в роднике воды. Я был счастлив в ту ночь, потому что ночным катером приезжала она…

Так написал Юрий Казаков в рассказе «Осень в дубовых лесах». Этот рассказ — о встрече с любимой женщиной. Имя ее - известно. Накануне дня рождения мастера «Комсомолка» пообщалась с музой Юрия Казакова, переводчицей Мариной Литвиновой (подробности)