Вацлав Нижинский: «Парить в воздухе не трудно. Надо только прыгнуть и на мгновение задержаться»

Биограф потом писал: «Можно легко суммировать жизнь Нижинского: десять лет рос, десять лет учился, десять лет танцевал и тридцать лет пребывал в затмении»

Мы знаем, что Вацлав Нижинский был гениальным танцовщиком, только с чужих слов. Когда он был в расцвете, кинематограф находился еще во младенчестве, и нам остались в основном фотографии Нижинского. А в 20-е и 30-е годы, когда кинопленка могла его худо-бедно запечатлеть во всем великолепии, ему уже давно был поставлен диагноз шизофрения (причем поставлен тем самым врачом, который и придумал название для болезни - знаменитым психиатром Эйгеном Блейлером).

От Нижинского остались дневники, но безумие там бросается в глаза с первых строк: «Я хорошо позавтракал, ибо съел два яйца всмятку и жареный картофель с бобами. Я люблю бобы, только они сухие. Я не люблю бобы сухие, ибо в них нет жизни. Швейцария больная, ибо она вся в горах. В Швейцарии люди сухие, ибо в них нет жизни. Я имею горничную сухую, ибо она чувствует. Она много думает, ибо ее иссушили в другом месте, где она прислуживала долго. Я не люблю Цюриха, ибо он город сухой…»

Стиль этих дневников неуловимо напоминает то ли Гоголя, то ли Хармса, только все в них, к сожалению, совершенно всерьез. «Дневник ценен прежде всего как уникальный патографический документ, который можно цитировать в курсе общей психопатологии» - писали потом специалисты. Даже и в описаниях танцев Нижинского, которые были столь революционными, теперь стараются разглядеть симптомы болезни.

Таким он и остался в истории - как человек, выступивший в нескольких сенсационных балетах, танцевавший, как никто до него, и очень быстро уничтоженный душевной болезнью. Настоящей легендой.

* * *

Он родился в Киеве то ли в 1888-м, то ли в 1889-м, то ли в 1890-м году (большинство биографов сходятся на дате 12 марта 1889 года). Отец и мать оба были поляками, оба танцевали, ездили с выступлениями по Российской Империи, и детей, конечно, повсюду брали с собой. Старший брат Вацлава оказался болен: по официальной версии, в детстве ударился головой и стал умственно отсталым, по новейшей трактовке - у него тоже была шизофрения, рано дебютировавшая.

Отец, красавец и ловелас, вскоре после рождения детей бросил семью, мать с больным Станиславом, Брониславой и Вацлавом перебралась в Петербург. В девять лет Вацлав поступил в балетную школу. Преподаватель Николай Легат вспоминал: «Первое впечатление, которое он произвел на экзаменационную комиссию, было неблагоприятным, он показался неуклюжим и не слишком здоровым. Но на врачебном осмотре меня потрясло строение мускулатуры его бедер… Я попросил Нижинского отойти на несколько шагов назад и прыгнуть. Его прыжок был феноменальным. «Из этого мальчика можно сделать хорошего танцора», — сказал я, и его приняли без дальнейших хлопот».

Исполнилось 135 лет со дня рождения звезды балета Вацлава Нижинского

Учился Вацлав отвратительно, если не считать пяти предметов - музыки, истории искусства, рисования, гимнастики и, конечно, танцев. Только благодаря танцевальным успехам его и переводили в следующий класс. С одноклассниками отношения складывались плохо: его не любили за то, что он замкнут, за то, что он поляк, за то, что у него слегка восточные черты лица (его даже дразнили «япончиком»). У Вацлава случались бешеные вспышки гнева, когда другие ученики его доводили.

А еще он умел прыгать, как никто другой. Как-то посмотреть на воспитанников пришла балерина Тамара Карсавина. «Мальчики еще заканчивали экзерсис. Я бросила на них взгляд и не поверила своим глазам: какой-то мальчик одним прыжком поднялся над головами своих товарищей, словно повис в воздухе. «Кто это?» — спросила я Михаила Обухова, его учителя. «Нижинский, — ответил он. — Этот чертенок никогда не успевает опуститься на землю вместе с музыкой!» - и он подозвал Нижинского, чтобы тот сделал несколько комбинаций. Мне казалось, что я вижу перед собой какое-то чудо. Но юноша был далек от мысли, что совершил нечто необыкновенное. Вид у него был довольно надутый и глуповатый. «Да закрой ты рот, ворона влетит!» - сказал учитель, отпуская его».

Прошло какое-то время, и Нижинский, зачисленный в труппу Императорского балета, уже выступал с Карсавиной, Анной Павловой, Матильдой Кшесинской (покровительством которой пользовался). Давал уроки танцев детям богатого купца (заломил немыслимый гонорар в сто рублей за час, и купец согласился). А в конце 1908 года Нижинский познакомился с гениальным импресарио Сергеем Дягилевым, который сделал его известным на всю Европу: 20-летний танцовщик стал звездой «Русских сезонов» в Париже.

«Парижане никогда не пойдут смотреть вечер балета» - говорили в то время. Однако на Ballets Russes собрались сливки общества французской столицы. Карсавина вспоминала, что после выступления началось невообразимое: «Все смешалось в радостном хаосе, и толпа хлынула на сцену. Какая-то элегантная незнакомка вытирала кружевным платком кровь, текущую по моей руке: я порезалась о драгоценные каменья, которыми был расшит кафтан Нижинского. (…) Когда кто-то спросил у Нижинского, трудно ли парить в воздухе, тот сначала не понял вопроса, а потом очень учтиво ответил: «О нет! Это не трудно, надо только прыгнуть и на мгновение задержаться». Le Figaro писала про Нижинского: «его поразительная техника сочетается с пластической выразительностью и оригинальностью жестов, не имеющих себе равных нигде в мире».

Мы знаем, что Вацлав Нижинский был гениальным танцовщиком, только с чужих слов

Но это было только начало. «Русские сезоны» сейчас ассоциируются в первую очередь с «Петрушкой» в постановке Михаила Фокина и с двумя балетами, поставленными юным Нижинским лично: «Послеполуденным отдыхом фавна» и «Весной священной». В последних случаях постановки сопровождал чудовищный скандал. В финале двенадцатиминутного «Фавна» Нижинский совершил жест, который показался балетоманом верхом непристойности. Биограф танцовщика Ричард Бакл описывал его так: «Фавн подносит покрывало [нимфы] к лицу, вдыхает его запах, затем расстилает его на земле, ложится, прижавшись к нему лицом, и, наконец, когда валторны с сурдинами и арфы на фоне тихих аккордов флейты завершают хореографическую поэму, он судорожным движением демонстрирует свое соединение с ним. И мы понимаем, что это его первый сексуальный опыт».

Одни изо всех сил аплодировали, другие свистели, но в итоге балет повторили на бис. А во время первого представления «Весны священной», как вспоминал Николай Рерих, публика, возмущенная в том числе музыкой Игоря Стравинского, «свистела и кричала так, что ничего нельзя было услышать»… Но Дягилев в восторге говорил художнику: «Вот это настоящая победа! Пускай себе свистят и беснуются!»

* * *

Биограф потом писал: «Можно легко суммировать жизнь Нижинского: десять лет рос, десять лет учился, десять лет танцевал и тридцать лет пребывал в затмении».

Пик славы Нижинского длился всего несколько лет. В 1913 году в Буэнос-Айресе 24-летний танцовщик женился на венгерской аристократке Ромоле Пульской, что для Дягилева стало большим и очень неприятным сюрпризом: Нижинский был уволен из труппы. Супруги приехали в Будапешт, у них родилась дочь, а потом началась Первая мировая война, Нижинского как гражданина Российской Империи (то есть страны-противника) поместили под домашний арест, чуть ли не как военнопленного. Жена, хотя очень его любила, мягко говоря, не была образцом верности. Считается, что все эти неприятности подтолкнули развитие душевной болезни.

В 1919-м профессор Блейлер, десять минут поговорив с Нижинским, сказал Ромоле: «Дорогая моя, мужайтесь. Вам надо увезти ребенка и получить развод. К сожалению, я бессилен. Ваш муж неизлечимо болен… Я изучал эту болезнь, знаю ее симптомы, могу поставить диагноз, но, к сожалению, не могу помочь». (Ромола не развелась и в следующем году родила еще одну дочь, Тамару).

Фото: Жан Монзон, Последний прыжок Вацлава Нежинского. 1939 год, Морголи де Ник / Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Дягилев пытался вернуть Нижинского на сцену, но тот отвечал: «Не могу, потому что я сумасшедший». Психиатрия была абсолютно беспомощна. Только через двадцать лет Нижинского попытались лечить инсулиновым шоком, и эта сомнительная методика несколько улучшила его состояние, избавила от галлюцинаций. Но вылечить не могла. Серж Лифарь, увидевший его в 1939-м, вспоминал: «Его детская, лукавая улыбка, такая доверчивая и благожелательная, исчезла. Ее место занял хриплый смех, глубокий и судорожный, сотрясавший все тело и заставлявший его принимать резкие угловатые позы. В них также неосознанно отражалось некое подобие танца. Когда мы вошли в комнату, Нижинский разговаривал сам с собой. Он всегда разговаривал сам с собой на своем языке, непонятном для окружающих. Это была невообразимая смесь из русских, французских и итальянских слов».

Как писал Бакл, во время этой встречи Лифарь «попытался исполнить фрагмент из «Призрака розы», словно в ответ на его антраша, Нижинский без препарасьон или плие, смеясь, взмыл в воздух в высоком прыжке. Присутствовавший здесь фотограф запечатлел этот неожиданный подвиг». Это известная фотография, она упоминается, например, в «Лолите» Набокова. И это был последний взлет Нижинского.