Премия Рунета-2020
Россия
Москва
0°
Boom metrics
Общество4 декабря 2023 11:30

В Доме на Баррикадной умер искусствовед Олег Кривцун: он был крупнейшим специалистом по русской эстетике

Журналист kp.ru, лично знавший Олега Александровича, делится воспоминаниями об ушедшем
Олег Кривцун. Фото: rah.ru

Олег Кривцун. Фото: rah.ru

Тогда, в середине нулевых, «онлайн-кинотеатров» (и даже самого онлайна в нынешнем виде) не было, вся страна прилипала к экрану, где шёл телесериал «Остаться в живых» — заунывная санта-барбара в тропическом антураже; но все до сих пор помнят самого яркого её героя: импозантного лысого джентльмена по имени Джон Локк, мудрого и загадочного, знающего ответ на любой вопрос.

И как же я — студент в 20 — был удивлён, когда к нам на унылую пару по «теории эстетики» пришёл… тот самый Джон Локк. Пришёл в буквальном смысле: наш Литинститут помещается на Тверском бульваре, а он жил в получасе ходьбы, в той самой сталинской высотке на Баррикадной — открытка из тех времён, когда Москва была старой, и её из конца в конец легко могла обойти жившая тогда Старая Интеллигенция.

Его звали — Профессор Олег Кривцун. Он был сапожником с сапогами: читая лекции о Сущности Красоты, Олег Александрович всегда одевался с изяществом и вкусом. Пёстрые лохмотья тех краснопёрых попугаев, кого нам пихают на телешоу в качестве «экспертов по стилю», можно только сжечь; думаю, Профессор Кривцун мог бы вместо них стать звездой таких шоу — но он телевидение не любил, ругая за «агрессивность» (патриотизма, в нынешнем понимании, на ТВ тогда, пятнадцать лет назад, почти не было; что имел в виду наш профессор — догадайтесь сами).

Он читал лекции тихим и в то же время звучным голосом, без малейшего пошлого словца или псевдомолодёжного сленга, не ища подделаться под нас — парней и девчонок почти втрое младше него. Помню, раз, пытаясь написать на доске истончавшимся белым камушком, он вздохнул, как всегда, удивительно точно подобрав эпитет: «Сомнительный мел…» — что на много лет стало институтским мемом.

Он во всём был мало похож на «российскую интеллигенцию» — вернее, на те её образы, какие нам навязывали как единственно верные: перестроечная демшиза в засаленном свитере, визжащая про «демократию в опасности»; или псевдорусский отшельник с нечёсаной бородой до пупа, в таёжном тупике запрещающий женщинам получать образование под видом «борьбы за консервативные ценности».

Нет, Кривцун всегда был остроумным, изящным, подтянутым, без следа старческой грузности, напоминая пресловутых «ЛЮДЕЙ» (ещё один мем, популярный среди нашего поколения, — так называют «суперинтеллектуалов старого типа», которых в России, в отличие от Старой Европы, из-за потрясений XX веке осталось мало).

Как-то Олег Александрович пригласил нас, нескольких лучших студентов, к себе — в ту самую квартиру в Доме на Баррикадной, где ныне окончился его земной путь. Сейчас, задним умом, я понимаю, что в какой-нибудь альтернативной реальности могло выйти скользковато — но он, как и всегда, был исключительно тих, корректен, по-прежнему общался с нами на «вы», никогда не пересекая рамки.

— Настоящий русский интеллигент даже дома ходит в лучшем костюме и галстуке, — говорил он тогда, сам же соответствуя образу.

Обитал он один, без семьи, полностью посвятив себя теории эстетики. Его занимал вопрос: что такое художественная аура; можно ли описать это нематериальное явление строгими инструментами академической науки?.. На таком уровне познания, наверное, человек уже не живёт плотским, занимая чертоги духа.

Однокомнатная квартира — для такого-то дома — обставлена была скромно. Он рассказывал нам о встречах с известными людьми — например, давно, по каким-то искусствоведческим делам, он пересекался с Горбачёвым.

— Не было у вас желания вломить ему? — спросил я Кривцуна, памятуя «любовь народную» к могильщику Советского Союза.

— Нет, ну что вы: тогда, в 1980-е, было очевидно, что СССР обречён. Но я, — продолжал Олег Александрович, — действительно, задал Горбачёву вопрос, волновавший лично меня: «Каким было ваше самое сильное музыкальное впечатление»? (Горбачёв тогда назвал Кривцуну какую-то оперу сталинских времён, но какую, увы, я в его пересказе не запомнил — прим. авт.)

Он умер с жутковатым символизмом, один, в той самой квартире, наверное, до последней минуты пытаясь открыть — как он нам говорил — «новый модус прекрасного». И, надеюсь, ему это удалось.