Даниил Воробьёв про фильм «Последний ронин»: «Я погиб на этой роли»
Фото: Пресс-служба Одноклассников
Актёр Даниил Воробьёв стал гостем шоу «ОК на связи!» в социальной сети Одноклассники. В интервью Константину Анисимову он рассказал про своё отношение к постоянным премьерам, роль в фильме «Последний ронин» и съёмку с Моникой Белуччи. Запись эфира доступна доступна в официальной группе «ОК на связи!» в Одноклассниках.
Расшифровка ярких моментов выпуска:
— У тебя сейчас такой период идёт: что ни день, то премьера, что ни день, то какой-то проект у тебя выходит. Как живётся: это для тебя вот эти премьеры — это стресс, или это наоборот такой релакс — посмотреть, что же вы там наснимали?
— Азарт безусловный. Потому что посмотреть работу, которую ты делал, на большом экране, посмотреть реакцию зала — это, конечно, очень крутая штука.
— А нет вот этого страха: а вдруг не зайдёт?
— Конечно, всегда так.
— И как борешься с этим?
— Никак, просто отпускаю. Я дитя психотерапии. (смеётся)
— В конце декабря очередная премьера — фантастический фильм «Последний ронин». Это что — это «Безумный Макс» или это «Кин-дза-дза!» 2025 года?
— Если б я сказал, что это «безумный Макс», я бы сейчас Макса оскорбил.
— Режиссёра Макса Шишкина.
— Да. Но это тоже утопия, такая прям глобальная. Постапокалипсис, вот. Это смежная какая-то атмосфера. Там есть эти ноты, но это совсем другая как бы повествовательная структура.
— Расскажи, кого ты там играешь?
— Сейчас уже можно рассказать, поскольку я появился в трейлере. Вернее, часть моей головы. Я играю короля.
— Сложно ли играть короля в постапокалиптическом мире?
— Не сложнее, чем шута.
— Каков он — король в постапокалипсисе?
— Он как шут.
— То есть ты такой, у тебя Джокер? Прости, что ещё одно сравнение как бы в копилочку.
— Ты знаешь, там такая история. Когда мы придумывали его, во-первых, у Макса было предложение — «Давай сделаем его с иностранным языком». Я говорю: «С каким?». Он такой: «Латышский». Я говорю: «Не-не-не, туда вообще не иди». И придумалась такая вещь, что это французский язык, и это такой обсыпанный французский язык — так, как будто бы он устарел, как будто бы декаданс языковой произошёл.
Поэтому я звоню своему другу французу, мы с ним объясняемся. Я говорю: «Вот такая задача и вот такой текст, нужно его ещё обсыпать, чтобы это был такой как будто бы старинный французский язык». Он это сделал. Я когда <...> расклеил всё, что мне нужно было выучить, я где-то месяц сидел, просто даже не подбирался к этой теме, я не мог сделать шаг, потому что это катастрофа.
— Русско-французский?
— Нет, это чисто французский. У меня есть только два русских слова за всю роль, и я даже этому факту рад, потому что я просто, я погиб на этой роли. Погиб.
<...> И поэтому это действительно такой полушут, полускоморох, только в минорной тональности, если так в двух словах.
— Какая из твоих ролей <...> физически больше тебя измотала в подготовке? Ганспиннинг <...> для «Грома». Бить Макса Матвеева в «Триггере».
— Я потом в церковь ходил, отмаливался. Бить Макса Матвеева — кощунство.
Какая роль — я знаю, о чём можно поговорить. Конечно же, это работа, которая выйдет, надеюсь, совсем скоро, под названием «Жар». Вот для этой работы, конечно, я вскрылся, честно сказать. Потому что была идея, что я играю повара, и была идея, что он раскачанный, то есть он такой — машина.
Я со своей командой двинул в сторону, значит, зала, вот, эндокринологии, собственно, — ну такой, очень грамотной. И диеты, будь она неладна. Это, конечно, мучительная штука.
— А ты любитель поесть?
— Ну я не отказываюсь, да. Если предлагают особенно — вообще (смеётся). Но я тоже делю: то есть я не буду там всё подряд есть.
— <...> Сколько нарастил массы? У тебя есть до/после какие-то цифры — ты записывал?
— Вот в этой работе там больше не про массу было, а про качество. И это, конечно, трудно очень далось. Особенно далось трудно — продержать эту вещь на съёмочный период. Там мы начали за полтора месяца бомбить, вот, а съёмочный период — ещё там два с половиной месяца был. И вот эти два с половиной месяца — это ад просто.
И там был случай интересный, потому что мой диетолог говорит... <...> Нам оставалось, может быть, дней <...> 15 додержаться. Я говорю: «Слушай, а есть что-то, что я могу съесть, и как бы нормально, это не повлияет?». Потому что бокс, который я с собой брал, пищи, то есть там шесть блоков еды, это на весь день. В общем, в 11 утра они заканчивались <...>, и как бы дилемма. То есть я говорю: «А что можно вот, что можно?». Она говорит: «Ну давай знаешь как, давай голубику. Голубика, чуть-чуть вот можно поесть». Через три дня я осознаю себя жрущим по три килограмма голубики просто на съёмочной площадке. То есть вот такие вещи были. <...>
А потом всё, после съёмок я ворвался во все тяжкие по полной программе.
— А что первое съел?
— Пиццу. Конечно, я ворвался в пиццу. В две, по-моему, даже.
— Психологически в России сложнее сниматься, чем в международных проектах? Потому что у тебя есть международный опыт и даже съёмка с Моникой Белуччи. Как я наискал, ты даже не помнишь, как там всё было. А расскажи, почему. Как забыть опыт работы с Моникой Белуччи?
— Просто ты берёшь с собой успокоительное и перед съёмками пьёшь.
— Переволновался так, да?
— Честно говоря, да, очень сильно. Очень сильно. Потому что я не знал, как реагировать. Сложно очень, потому что бэкграунд идёт за людьми, которые с тобой рядом. И на тот момент я понял, что я не справляюсь, а надо работать, потому что утвердили.
И вот я вот в таком состоянии — как бы всё, штиль, штилевое состояние, всё круто, всё вообще нравится. Моника Белуччи. Да хоть Ди Каприо — вообще как бы ровно. И я вот так вот проехал этот период, который длился пять месяцев в Ницце. <...>
— А как снимать-то, когда вот так вот у тебя?
— Не, ну нормально там как бы всё, не то я так убился и привезли. Нет, всё нормально.
— Как тебе разница работы с мэтрами в России, с начинающими режиссёрами в России и за рубежом. <...> В чём разница? <...> Начинающий и мэтр, старая школа.
— В коннекте, конечно. Потому что концептуально с современными ребятами можно приподнять очень крутой стиль. А с мэтрами, как правило, ты заезжаешь в конструкцию в их. И если, например, мой случай, что я приношу что-то, альбом который вот с пометками [прим.: посвящённым роли], и бывает очень сложно найти правильный язык, чтобы донести. Это вот в этом смысле.
А иностранные — то же самое. Единственное наше вот такое отличие от них: там всё-таки есть такой момент — это friendly-настроенные люди. Изначально ты молодец, изначально. Даже если это неправда. Но тебя подкупает этот момент.
У нас — по чесноку, но иногда ты такой вроде бы проделал большую работу, а тебя сразу: «Послушай, значит, смотри, хорошо всё, да, но...». И ты съезжаешь, это тебя не совсем вдохновляет. Но тут частные случаи, тут по-разному всё.
— То есть совет к нашим — говорить: «Молодец, давай переделывай».
— Да, вот, это хорошо, это крутая позиция, это крутая позиция.
— Ты очень выдающийся, давай так скажу, мерзавец современного кино. <...> Не было ли у тебя на улице такого, когда люди путают, что ты всё-таки — это не совсем тот плохой парень, предатель, мститель с экрана. Бывали ли такие турбулентные моменты с обычными людьми, с нами, со зрителями? В рожу тебе хотели плюнуть или дать?
— Нет, то есть очень со мной какая-то такая история. У меня ощущение, что люди не совсем могут меня идентифицировать. <...> То есть я замечаю, что меня не совсем могут срисовать. Но мне прилетает очень здорово за, собственно, «Триггер», за «Братанов» — это вот в Костроме и так далее. «Братаны» — там подходят женщины и говорят, что «Алекс, здравствуйте». Я говорю: «Здравствуйте». И ещё прилетает очень часто за «Вашу честь» — это проект Кости Статского. Как-то так, короче говоря.
— Ты чувствуешь, да, на себе вот это вот, что твои герои запали в душу нам?
— Да.
— С какого проекта это началось?
— С «Вашей чести».