Почему Геннадий Хазанов перестал читать свои знаменитые монологи: "Зрители в первом ряду открывали шампанское, направляя пробки на сцену"

В спектакле «Американские горки» Хазанов играет постаревшего ловеласа, который во время отпуска жены приводит домой загадочную особу (Анна Большова). Фото: Екатерина ЦВЕТКОВА/Global Look Press

- Геннадий Викторович, грядущей зимой в «Американских горках» Театра эстрады вы в паре с Анной Большовой, в «Фальшивой ноте» Театра им. Вахтангова - с Алексеем Гуськовым. А я ведь помню «Место встречи изменилось!» - так назывался ваш моноспектакль.

- Лет 10 тому назад я закончил с сольными выступлениями. Последние 25 лет я плотно занимался театральными спектаклями, но по инерции как-то еще вроде катился в режиме моновыступлений.

- Закончили - почему?

- Мне стало некомфортно в качестве партнеров иметь зрителей. Это постепенно нарастало. Где-то после 1991 года, когда рухнул Советский Союз, постепенно у меня стала отходить куда-то на периферию способность отвечать запросам зрительного зала. Зритель изменился принципиально. Огромная часть публики - это нуворишевский сегмент.

Хорошо помню, как в киноконцертном зале «Октябрь» во время моего сольного выступления зрители, сидевшие в первом ряду, открывали шампанское, направляя пробки в сторону сцены. У них не было посуды, из которой это шампанское пить, но были железные банки с пивом. Они выпивали пиво и в эти банки наливали шампанское.

- Так себе зрелище...

- Дальше - хуже... В 1994 году, как сейчас помню, было это 3 октября, в киноконцертном зале «Октябрь» сделали какой-то эстрадный концерт для аудитории, состав которой мне был неизвестен. У администратора «Москонцерта» я спросил: «А кто в зале сегодня?» Не знаю, чем он руководствовался, когда ответил: «В зале интеллигенция». Что он имел в виду? Как он это проверял, каким тестом? Я вышел на сцену и стал читать рассказ. Где-то минуте на пятой из зала стали кричать: «Хватит!» Я не обращал внимания. Крики были все более и более настоятельные. Тогда я остановился и сказал: «Может быть, я другой рассказ вам прочту?» Я очень хорошо помню, как из зала сказали: «Не надо другой, уходи!»

- И кто кричал?

- Потом выяснилось, что зрители, которые наполнили зал, были туда привезены, чтобы они не шли на демонстрацию по поводу первой годовщины октябрьских событий 1993 года. И я для них был олицетворением новой власти, со всеми, как они говорили, «дерьмократами»...

«Можно посмешнее?»

- Но времена менялись же?

- Потом наступил 1997 год... В конце марта я имел счастье присутствовать на 70-летии Мстислава Леопольдовича Ростроповича, который проходил в Париже. Вернулся в Москву, и 3 апреля в концертном зале «Россия» отмечали День геолога. За кулисами я встретил Людмилу Марковну Гурченко, которая сказала, что видела меня на юбилейном вечере у Ростроповича в Париже по телевизору. Она спросила: «Ты выступал?» Я сказал: «Да нет, там выступали великие музыканты современности. И куда я там с текстом на русском языке должен выходить? Хотя текст был готов». И вдруг она мне говорит: «А ты, может, сейчас прочитаешь?» И я обрадовался этому предложению и пошел в гримерку, достал из своей папки текст. Текст - это была написанная Ефимом Смолиным переписка Ростроповича с Александром Солженицыным в тот момент, когда писатель жил на даче музыканта. И я, ничего не предполагая, вышел на сцену, рассказал про прошедший юбилей Ростроповича и сказал, что сегодня хотел бы прочесть то, что мне не удалось исполнить в Париже. И в конце первой страницы текста я понял, что треть зала стала топать ногами. Вторая треть стала скандалить с первой третью, чтобы они дали возможность слушать. А третья треть не знала, куда им присоединиться. То есть меня не слушал никто.

И через некоторое время там же, в концертном зале «Россия», был концерт, посвященный юбилею конструкторского бюро, которое занимается серьезным видом наших вертолетов, называемых «Черная акула». Меня пригласили принять участие в концерте. И во время моего выступления женщина из второго ряда крикнула: «А нельзя посмешнее что-нибудь?» Я вышел со сцены и обратился к работнице концертного зала «Россия», царствие ей небесное: «Марья Борисовна, я вас очень прошу, больше никогда, ни за какие гонорары не приглашайте меня на ваши мероприятия!» И перестал выступать.

«Слишком тонко»

- Не оттаяли потом?

- Постепенно, случайно совершенно, собрал какой-то вечер, который назывался «Я вспоминаю». Это скорее вечер воспоминаний. У меня нет репертуара, я не занимаюсь этим.

- У вас жизнь состоит из таких историй. Зачем вам какие-то «номера»?

- Вы понимаете, многие рассказывают истории, за которыми, кроме самого факта, даже если это смешной факт, ничего не стоит. Я стараюсь, рассказывая историю, все-таки ответить на вопрос: зачем я это рассказываю? Ну, кроме того, чтобы это было смешно.

- Развлечь зрителей - так часто и понимают задачу артиста.

- Но, согласитесь, в этом есть некая унизительность. Скажите, это сильно отличается от той радости, которую проститутка доставляет клиенту? Профессия артиста дискредитирована, и я еще не слышал, чтобы за эту профессию давали Героя Социалистического Труда... Или просто Героя Труда.

Скорее я руководствуюсь формулой Николая Васильевича Гоголя: сцена - это кафедра. И русское искусство, я не боюсь прибегнуть к некоторой пафосности, имело еще некоторый сверхсмысл. Гоголь сказал, что это кафедра, с которой можно много сообщить ценного. И я именно с этой точки зрения рассматриваю свою профессию. Так называемая сверхзадача, как когда-то это определял Константин Сергеевич Станиславский, который для меня был, есть и до конца моих дней останется непререкаемым авторитетом.

Всесоюзный успех пришел к артисту в 1975 году, когда по телевидению показали его монолог «Студент кулинарного техникума». А вскоре последовали и другие яркие номера. Фото: Лев ШЕРСТЕННИКОВ/Global Look Press

КСТАТИ

«Нельзя сравнивать, что лучше - яичница или Шопен»

- Кирилл Эмильевич Разлогов, маститый культуролог, говорил, что у нас в стране со времен становления Советской России под словом «культура» понимается субкультура советской творческой интеллигенции. А во всем мире культура - это масскульт, боевики со Шварценеггером.

- Ну не случайно же вы сказали - «массовая культура»; ну невозможно ставить знак равенства между музыкой Шостаковича и фильмами Шварценеггера. Нельзя сравнивать, что лучше - яичница или Фредерик Шопен. И то и другое на радость людям сделано.

Должен рассказать один чудесный анекдот. Старый клоун смотрит двух молодых ребят, которые поступают на работу. И этот старый клоун говорит: «Ребята, вы очень талантливые, и у вас большое будущее. Но есть одно замечание. Тебя как зовут?» Он говорит: «Коля». «Коля. А тебя?» - «Меня - Толя». - «Коля, вот ты в конце клоунады ударил Толю по жопе. Не надо этого делать!» Он говорит: «Почему? Дядя Вася, почему не надо? Это же так смешно!» Он говорит: «Не понимаешь ты... Не надо! Для цирка это слишком тонко!»

Есть Шостакович, и есть, условно говоря, Шварценеггер, дай Бог ему здоровья! И тот хороший, и этот хороший. И тот имеет право на жизнь, и этот. Вы можете называть и то культурой, и это культурой. Это ваше дело. Просто я ориентируюсь на одну аудиторию, а другой человек - на другую.