Американская дочь Маяковского: поэт видел ее единственный раз, на Лазурном берегу - и потом мучительно о ней тосковал

Дочь Владимира Маяковского Патрисия Томпсон. Фото: Юрий Машков/ТАСС

В 1925 году Маяковскому удалось приехать в Америку (ему долго не хотели давать визу). И там словно что-то щелкнуло: оказалось, что любить можно не только Лилю, существуют и другие женщины. Точнее, одна женщина, с которой у Маяковского начался очень серьезный роман. В эти дни исполняется 100 лет этой грустной истории.

Это вторая часть рассказа. Первую часть читайте тут.

Кровать, устланная незабудками

В общем, так или иначе, пришло время расставания. Элли вспоминала: «Шесть недель или месяц прошел с того момента, когда я почувствовала, что влюбилась, и подумала: что я буду делать? Лучше остановиться, пока я еще могу». Пришло время, когда он должен был возвращаться. Мне кажется, у него не было больше денег. Он сидел за своим столом, считал и писал. Он посмотрел на меня и сказал: «Тебе нужна теплая одежда. Ты не работала. Сколько будет стоить теплое платье, пальто и шляпа?» Я сказала: «Мне уж точно не нужна шляпа. И я сама могу все с легкостью оплатить. Намного дешевле купить одежду, если я буду работать. Если ты хочешь для меня что-нибудь сделать - и если можешь - оплати комнату на один месяц. В течение месяца я найду работу». (У Элли в тот момент тоже были серьезные денежные затруднения). «Маяковский настаивал, чтобы мы пошли и купили платье и пальто. Мы пошли в «Блюмингдейл». Он купил мне коричневое шерстяное платье и самое дешевое твидовое пальто, какое мы смогли найти. Потом он оплатил мне комнату - 50 долларов или около того».

Самый последний день, по словам Элли, выглядел так: «Мы всю ночь занимались любовью. А утром, как обычно, я должна была уйти, потому что газетчики и другие люди собирались за ним зайти. Я не могла там находиться и отправлялась обратно к себе. Я хотела сразу же попрощаться. Все кончилось. Всему конец. А он сказал: «Нет. Нет. НЕТ. Ты должна прийти на корабль». Он настаивал. Я ответила: «Для меня это будет очень сложно». Но он просил: «ПОЖАЛУЙСТА, приди на корабль. Я хочу быть с тобой как можно дольше».

Она с друзьями Маяковского, в числе которых был художник и поэт Давид Бурлюк, приехала к пароходу. Маяковский вышел на пристань (почему-то провожающих на корабль не пускали). «Он поцеловал мне руку. Все видели, как я была бледна и как меня трясло».

А потом она вернулась в свою комнату. «Хотела броситься на кровать и рыдать - из-за него, из-за России - но не могла. Моя кровать была устлана цветами - незабудками. У него совсем не было денег! Но он был такой. Как можно говорить, что он был грубым или суровым, или жестоким?! Где он достал незабудки в конце октября в Нью-Йорке? Он, должно быть, заказал их задолго до этого».

Автор одной из лучших биографий Маяковского Бенгт Янгфельдт комментирует: «Это было в его стиле: не несколько цветов и не один букет, а устланная цветами кровать. Типичный пример гиперболизма Маяковского: ухаживая за женщиной, он посылал ей не одну корзину цветов, а несколько, не одну коробку конфет, а десять, покупал не один лотерейный билет, а весь тираж…» И тот же Янгфельдт считает, что в образованной, независимой, умной и сильной миссис Джонс Маяковский видел вторую Лилю.

Она считала, что это конец. Но Маяковский оставил Элли один неожиданный подарок - беременность. Во время романа спрашивал ее: «Ты что-нибудь делаешь - ты предохраняешься»? «И я ответила: «Любить - значит иметь детей». Он сказал, что она сумасшедшая...

«Моя дочь больна, а я ничего не могу для нее сделать»

Через полгода после отъезда поэта из США, 15 июня 1926 года, Элли Джонс родила дочь. Незадолго до этого она просила Маяковского выслать ей 600 долларов на оплату роддома, добавив: «Думаю, что понимаете мое молчание. Если умру - allright - если нет, увидимся». Но в тот момент он физически не мог ей ничего прислать. И приехать тоже не мог: чем бы он объяснил необходимость снова посещать Штаты, когда книжка о них уже была опубликована, а тема, соответственно, закрыта? Да и целом, им с Элли по-прежнему следовало соблюдать строгую конспирацию: у крупнейшего советского автора никаких детей в Америке быть не могло.

Хорошо еще, что Джордж Джонс великодушно согласился записать новорожденную девочку (получившую двойное имя Хелен Патрисия) как свою дочь, хотя прекрасно знал, кто ее настоящий отец. Более того, он помог своей фактически уже не жене снять квартиру (в то время одинокой женщине для этого требовалось поручительство мужчины). Патрисия много лет спустя говорила, что Джонс «был удивительно благородный человек и прекрасный отец: заботился о моем образовании, поощрял увлечение творчеством». Только когда Патрисия уже была подростком, Элли официально развелась с мужем. Вскоре вышла замуж за другого человека; он тоже был хорошим человеком, и Патрисия на склоне лет заметила: «у меня было два прекрасных отчима».

Когда она выросла, стала заниматься вопросами социологии и образования, уделяя особое внимание феминизму, а в Москву впервые приехала в 1991 году. Большинство цитат в этой статье - из ее книги «Маяковский на Манхэттене», изданной по-русски в 2003 году крошечным тиражом и давно ставшей библиографической редкостью. А книга основана на шести магнитофонных записях, сделанных в 1979 и 1982 годах - это было интервью Патрисии с матерью (в 1985 году Элли Джонс скончалась).

Элли Джонс с дочерью Патрисией. Фото: В. Хоменко/РИА Новости

«Владимир, не огорчайте Вашего girl friend!»

Маяковский видел Патрисию один-единственный раз, в 1928 году, в Ницце: снова был в Париже и вдруг узнал, что Элли с дочкой находятся на Лазурном берегу. Тут же метнулся к ним через всю Францию в компании двух знакомых женщин, говоривших по-французски, - но провел в Ницце всего несколько дней.

Янгфельдт пишет: «Об этой встрече известно только то, что Элли рассказывала Патрисии через пятьдесят лет. На ее вопрос, почему он не приехал один, он ответил, по словам Элли: «Я не хотел смущать тебя». Они долго стояли, обнявшись, а потом пошли в номер к Маяковскому, где из-за проливного дождя Элли пришлось переночевать. Они проговорили всю ночь в слезах и уснули в объятьях друг друга только под утро. Но близости между ними не было. Элли было трудно противостоять Маяковскому, но она боялась снова забеременеть. Оба понимали, что никогда не смогут создать семью, ни в США, ни в СССР, и что их отношения лишены перспективы».

Так или иначе, рождение дочки, встреча и немедленное расставание с ней его перепахали, - он ужасно тосковал. Позже объяснял Софье Шамардиной, в которую когда-то был влюблен и которая осталась его подругой: «Понимаешь, я никогда не думал, что можно так тосковать о ребенке. Ведь девочке уже три года. Она больна рахитом. А я ничем, абсолютно ничем не могу помочь ей. Даже деньгами, от которых мать сейчас категорически отказывается. Кроме того, ее воспитывают в католичестве. Пройдет каких-либо 10 лет, и, после конфирмации, она, возможно, станет правоверной католичкой. А я и тут ничего, ровным счетом ничего не могу сделать, чтобы помешать этому. Ведь не я считаюсь ее отцом…»

Единственное, что запомнила в отце двухлетняя Патрисия - его большие ноги.

После встречи в Ницце между ним и Элли ненадолго вспыхнула переписка. Маяковский сообщал: «Я по Вас уже весь изсоскучился. Мечтаю приехать к Вам еще хотя б на неделю. Примите? Обласкаете? (...) Целую Вам все восемь лап». Элли отвечала: «Конечно, уродище, Вам будут рады! (...) Четыре лапы спят! Поцеловали в правую щеку за или для Володи, в левую для мамы. Потом объясняли долго, чтобы не перепутать, что именно на правой Володин поцелуй. (...) Если не сможете приехать — знайте, что в Ницце будут две очень огорченные Элли — и пишите нам часто. Пришлите комочек снега из Москвы. Я думаю, что помешалась бы от радости, если бы очутилась там. Вы мне опять снитесь все время!» («Вторая Элли» - это Патрисия, напомним, ее первое имя было Хелен, по-русски - Елена).

Но перспектив действительно не было. Было еще одно письмо Элли, очень трогательное. «...Если все Вами сказанное здесь, было из вежливости — будьте еще вежливы, если это Вам не страшно трудно. Вы себе представить не можете, как я изнервничалась за эту неделю! Я не знаю, о чем Вы думаете — но мне и так тяжело — я вас не очень люблю — а просто люблю. Зачем мне делать еще больнее. Тогда не нужно было приезжать. Или и первое письмо не написать. Я же просила Вас телеграфировать! Некогда? Сразу двух Элли забыли? Или быть может не понравилось мое письмо? Или не интересно ехать к простуженным женщинам, которые дают к тому же буржуазные наставления.

Родной! Пожалуйста (девочка говорит: bitte, bitte, bitte) никогда не оставляй меня в неизвестности. Я совершенно схожу с ума! И если не хочешь мне писать — скажи — Это мое последнее письмо — как-то не пишется. Или что-нибудь такое. Только так слушать и волноваться при каждых шагах в коридоре, при стуке в дверь — даже жутко. (...)

Я начала было уже не так по Вас тосковать — но вот Вы приехали и опять ужасно не хватает Вас и по России скучаю. (...)

Правда, Владимир, не огорчайте Вашего girl friend! Вы же собственную печенку готовы отдать собаке - а мы просим так немного. Ведь мы тоже звери, с ногами, глазами! Уверяю, незаурядные. Только что не в метке. И страшно нужно для нашего спокойствия, чтобы мы знали, что о нас думают. Ну раз в месяц (пятнадцатого день рождения девочки) подумайте о нас! Напишите — и если некогда, вырежьте из журнала, газеты что-нибудь свое и пришлите. Книги, обещались! (...)

Берегите себя, да? Попросите человека, которого любите, чтобы она запретила Вам жечь свечу с обоих концов! К чему? Не делайте этого».

Этим «человеком», видимо, была не Лиля Брик, а русская модель Татьяна Яковлева, с которой у Маяковского завязался пламенный роман в Париже. Но это, конечно, совсем другая история.

В издательстве «Комсомольская правда» готовится к печати книга о Маяковском и Лиле Брик, она должна выйти в начале 2026 года. Там максимально подробно рассказана история отношений поэта с той, кого он считал своей музой, - а также с немногими другими женщинами, которых искренне любил. Издание обещает быть уникальным, не пропустите его!

СЛУШАЙТЕ ТАКЖЕ

Через 45 лет после смерти Высоцкого вышел его новый альбом. И готовится концерт