В своем «Сибирском цирюльнике» (1998) Никита Сергеевич сыграл императора Александра III. Фото: Кадр из фильма «Сибирский цирюльник», 1998
Боже мой, а ведь Михалков и есть тот самый морячок из «Мама, не горюй», который «особым путем ходит, и не нам про него решать». Которого Родина ждет.
И Бондарчука он ценил не столько за патриотизм (то дело стихийное и нутряное - либо есть, либо нет), сколько за ролевую модель: состоявшийся артист, ушедший в режиссуру, дабы лично определять историю и свою в ней роль. Только Сергей Федорович делал это топорнее - забирая себе центральные роли, на которые не всегда и подходил: для военнопленного Андрея Соколова был чересчур упитан, для юного топтыжки Пьера - безнадежно стар.
Никита же Сергеевич уступал фишечные роли друзьям-товарищам - и как только твердые, сдержанные Богатырев, Ульянов, Гостюхин начинали блажить, балаганить, юродствовать, сразу угадывался михалковский стиль, подвыверт, «игра с показа». Он и у Калягина с Меньшиковым читался, но те и в обычной карьере ценили шутовство и расколбас, потому в них михалковщина не так и выпирала. И не для потехи ему это было, а для обозначения близкой себе роли и дорогого автору высказывания. Лишь раз комдива Котова сделал сам - потому что никто б другой лучше не сделал и потому что с дочкой должна была чувствоваться химия. Но ведь и Митюнь Меньшикова - тоже он сам, белый, у которого красные отняли и Родину, и женщину, и не случившихся от нее детей, а он притворился своим, влез и все переотнял назад. И фильм-то был, понятно, про 1994 год России, а совсем не про 1937-й, и возврат комдива чудесным Фениксом - не про 1943-й, а про реванш двухтысячного (получилось хуже и слабее - так уже лет было много, режиссеру за 50 какие-то качества отказывают).
А в младые-то годы и чужак среди красных шериф Шилов - он. И чужак среди белых оператор Потоцкий - тоже он. И Платонов, кроющий себя за то, что в 35 ничего не сделал, - он. О Штольце и речи нет, того все узнали и в деланом восторге, с которым немец слушает никчемных сановитых старушек, и особенно в той холодности, с какой, не желая размягчать сына, прощался с ним навсегда отец (сам же не раз вспоминал напускной лед при прощании Сергея Владимировича и собственное наигранное безразличие при отправке в армию Артема). А чтобы меньше про его родство с героями судачили - забирал себе какого-нибудь побочного персонажа, есаула там, рулящего подпольем парикмахера, Трилецкого в «Неоконченной пьесе»: с чего, мол, это про меня - вот же я в усах сбоку, не видно, что ли.
И «Без свидетелей» было про него: чем крепче вцеплялся он в эту камерную, совсем не михалковскую историю, чем большей тварью изображал героя, тем сильнее чувствовалась вина перед оставленным Степаном (легенды о школьных выходках старшего из Никитичей по Москве хаживали). «Я подсчитала - девять лет», - гвоздила Купченко в тот год, когда как раз набегало десятилетие расставания Н. С. с первой семьей. И прозвище отца - «дистанционный смотритель» - не оттуда ли прилетело в сюжет?
Даже на «Пять вечеров» подозрения падают: на северах Михалков бывал и сам, и выдернут был туда тоже не по собственной воле - не было ли и у него личной истории возвращения, зарифмовавшейся с проведшим 17 лет на куличках зэком Ильиным?
Клейменый подозрением чекист. Фиксирующий зверства властей оператор. Мелкопоместный резонер. Согнувший жизнь в бараний рог разночинец. Оставивший семью карьерист. Красный. Белый. Зеленый (есаул, атаман безобразников - это все же тоже он). Автор сценария «Ненависть» о трех родных братьях, красном, белом и зеленом, - он же.
Бондарчук властно примерял историю на себя. Михалков ее по-станиславски проживал, сам во всем пытался участвовать - вживаясь и в благость, и в гадость, и в национальные заблуждения (скажем, о благословенной Америке, которую надо завоевать, хотя и не надо вовсе). Высказал дельную мысль, что именно кинематограф создал и пересочинил Америку. Попытался сделать то же с Россией.
В «Сибирском цирюльнике» - об империи, в которой жить хорошо. В «Утомленных солнцем» - о вечной тяжбе красных и белых не только в стране, но и внутри каждого думающего русского. В «Родне» - о нации, находящей себя только в час войны.
Был зачат в Отечественную - сделавшую Россию сверхдержавой. Справил юбилей в третью Отечественную - снова делающую Россию сверхдержавой. Наверное, и его кинематографа в том заслуга. Наверняка.